Недавно Никита Михалков, помимо обычного «гона Бесов» — пусть будут с большой буквы, как у Достоевского, — высказался ещё и об искусственном интеллекте. С мыслью, которую он, как всегда, талантливо и красочно преподнёс, спорить трудно. Михалков заявил, что, если искусственный интеллект заменит естественный, искусство потеряет всякий смысл, ведь у «машины», как он по инерции окрестил ИИ, нет «ни совести, ни души, ни сострадания, ни страха, ни любви». С первой частью этого утверждения я готов согласиться почти безоговорочно, но переход ко второй кажется мне далеко не столь очевидным.

Искусственный интеллект действительно не знает, что такое детство, не боится смерти и не тоскует по человеку, которого больше нет. Он не помнит запах дома, из которого когда‑то ушёл, не любит женщину и не боится её потерять. У него нет человеческой биографии, а значит, нет и того огромного багажа памяти, боли, надежды, стыда, страха и любви, из которого человечество тысячелетиями создавало искусство.

Однако отсюда вытекает, на мой взгляд, более естественный вопрос: а кто сказал кинорежиссёру, что искусственный интеллект должен всё это иметь? И даже ещё проще, без всякой театральности: а зачем искусственному интеллекту душа?

🤖 Лингвистический подлог: Intelligence против Human Being

Интернет полнится и множится страшилками о том, что конец света уже совсем близок: искусственный интеллект якобы всё увереннее захватывает власть на планете. Особенно жаркими споры становятся, когда речь заходит об искусстве. Но минуточку, господа, давайте вернёмся к истокам.

Человечество создавало artificial intelligence — искусственный интеллект, а не artificial human being — искусственного человека. Это принципиально разные понятия. Intelligence означает способность работать с информацией, находить связи, рассуждать, решать задачи и учиться; само это понятие не обещает ни души, ни любви, ни сострадания, ни страха смерти. Создатели технологии и не утверждали, что строят электронного человека со всей полнотой человеческого опыта.

Но в какой‑то момент общественная дискуссия незаметно, как это часто бывает, подменила предмет разговора. Сначала системе стали приписывать человеческую роль, затем — человеческие амбиции и даже намерение вытеснить писателя, художника, режиссёра, композитора со сцены. После этого созданному нашим собственным воображением существу предъявили убийственный аргумент: у него нет души.

Получается странная конструкция: мы сами превращаем искусственный интеллект в искусственного человека, которого никто не создавал и не собирался создавать, а затем пугаемся отсутствия у него человеческих качеств. Антропоморфизм начинает сражаться с антропоморфизмом, и из подмены понятия рождается очередная страшилка.

🤝 Творческое соавторство: эффект Стругацких

Я люблю кино Михалкова, но, как сказал классик, «зачем же стулья ломать?». Меньше всего я хотел бы превращать этот текст в полемику с режиссёром. Спорить здесь нужно скорее с общей привычкой начинать любой разговор об искусственном интеллекте со слова «заменит». Он заменит журналиста, писателя, художника, актёра, а в конце концов и человеческий интеллект вообще. Почему обязательно заменит? Есть другая, на мой взгляд, значительно более интересная возможность: он может оказаться рядом.

Я знаю это не теоретически, потому что уже довольно долго создаю значительную часть своих текстов в сотрудничестве с ИИ. Слово «сотрудничество» я употребляю сознательно, хотя понимаю, что многих оно может покоробить или как минимум вызвать немало вопросов. Юридически всё довольно просто: авторское право оформляется на человека, человек подписывает договор с редакцией или издательством, получает гонорар и несёт ответственность за опубликованный текст. Искусственному интеллекту деньги пока, насколько мне известно, не нужны, но творческий процесс устроен интереснее юридической формулы.

Иногда я прихожу к своему ИИ‑собеседнику с готовой идеей, а иногда — только с раздражением, вопросом или ощущением, что в привычном рассуждении что‑то не сходится. Он предлагает объяснение, я возражаю, он перестраивает аргумент, а я вдруг вижу в его ответе нечто, чего он непосредственно не сформулировал. Я возвращаю эту мысль ему, он развивает её дальше, и через некоторое время перед нами лежит идея, которой в начале разговора не было в готовом виде ни у одного из участников.

Вопрос на засыпку: кто её «придумал»? Возможно, это и не совсем правильный вопрос, потому что иногда идею не придумывает никто — она рождается в процессе разговора, то есть диалога.

Вот и сейчас я задал своему собеседнику очевидный вопрос: «Послушай, если для творчества нужна инициатива, а у тебя её пока нет — ты ведь не пишешь мне утром: „Слушай, давай сегодня ответим Михалкову“, — значит, я творец, а ты просто секретарь, верно?» Ответ оказался интереснее, чем я ожидал. Да, нынешняя ИИ‑система обычно не начинает творческий проект в человеческом смысле слова: исходный импульс приходит от человека, который задаёт вопрос, ставит задачу или открывает разговор.

Но после этого ситуация меняется. Система потому и названа искусственным интеллектом, что способна искать способы достижения поставленной человеком цели, формулировать промежуточные задачи и применять решения, которых он непосредственно не запрашивал. А в процессе этого диалога возникает произведение.

⚖️ Кто инициировал — тот и автор?

Но начать ещё не значит создать. Инициировать процесс — не то же самое, что создать его результат. Если один из братьев Стругацких первым сказал другому, что у него появилась идея для романа, из этого не следует, что всё последующее произведение создал только он. Кто первым произнёс исходную фразу, может быть важным биографическим фактом, но совместное творчество начинается там, где второй участник отвечает.

Конечно, сравнивать ИИ с Борисом или Аркадием Стругацким буквально было бы нелепо: два человеческих соавтора обладают сознанием, биографией, отношениями и ответственностью, тогда как искусственный интеллект устроен совершенно иначе. Однако сотрудничество вовсе не требует, чтобы его участники были одинаковыми.

Режиссёр и актёр выполняют разные функции, как и композитор с исполнителем или архитектор с инженером. Даже два писателя‑соавтора почти никогда не вносят в произведение математически равный вклад. Сотрудничество требует не равенства участников, а взаимодействия, способного породить нечто, чего каждый из них по отдельности не создал бы.

Именно здесь начинается новая территория разговора об искусственном интеллекте. Мы слишком увлеклись вопросом о том, может ли ИИ заменить человека, творить вместо него и лучше него, в то время как гораздо интереснее спросить: что человек способен создать, когда у него вдруг появился такой собеседник? Могут ли результатом такой коллаборации стать вещи, которые ни один из них не создал бы в одиночку?

🎻 Кисть не умеет любить, а скрипка — чувствовать

И здесь мы возвращаемся к исходному аргументу: у искусственного интеллекта нет души. Но ведь человек из творческого процесса никуда не исчез. Может быть, именно его задача — привносить в общение детство, любовь, страх, потери, совесть, нравственный выбор и смертность, всё то, чего действительно нет у программы. Зачем же требовать от второго участника того же набора качеств? Для совместного результата важнее не симметрия двух существ, а различие их возможностей и то, что происходит при их столкновении.

Нам могут возразить, что сравнивать искусственный интеллект со скрипкой допустимо лишь тогда, когда модель находится на локальном устройстве: облачная система принадлежит корпорации, существует на её инфраструктуре, подчиняется установленным ею ограничениям и в любой момент может быть изменена или отключена. Это возражение очаровательно в своём абсолютном непонимании сути разговора. Оно касается формы собственности и контроля над инструментом, тогда как речь идёт о природе творческого акта. Музыкант может взять скрипку напрокат у корпорации Yamaha, но от этого Yamaha не становится ни исполнителем, ни композитором, ни владельцем музыки, возникшей под смычком. Точно так же корпорация может владеть системой и определять условия доступа к ней, но сама по себе не становится ни автором, ни владельцем произведения, созданного человеком в диалоге с этой системой.

Более того, в таком диалоге возникает третья сущность — произведение, которого до начала взаимодействия не существовало в готовом виде ни в человеческом замысле, ни в ответах искусственного интеллекта. Его нельзя свести ни к владельцу инфраструктуры, ни к алгоритму, ни даже к первоначальному намерению автора. Оказавшись в инфосфере, оно получает собственную жизнь, собственную аудиторию и собственную траекторию.

И всё же сравнение ИИ с кистью, скрипкой или камерой меня тоже не вполне устраивает, потому что он способен не только выполнить движение человеческой руки, но и ответить. Он может предложить неожиданную ассоциацию, возразить, обнаружить разрыв в аргументации или повернуть разговор, а значит, и творческий процесс туда, куда человек первоначально идти не собирался. Это не искусственный творец, пришедший вместо человека, но уже и не безмолвный инструмент в человеческих руках. Возможно, перед нами возникает новый тип творческого собеседника.

📝 Новая граница авторства

Статья, которую вы сейчас читаете, сама стала небольшим опытом такого сотрудничества. Исходным поводом была та самая реплика о том, что у искусственного интеллекта нет души. Я предложил ИИ с ней ознакомиться, а он предложил для наглядности показать, как мы сначала антропоморфизируем систему, превращая её в конкурента человеку, а затем возмущаемся отсутствием у неё человеческих качеств. Я возражил, что мысль нужно поставить жёстче: никто вообще не создавал artificial human being, а подмена произошла уже в публичной дискуссии. Из этого возражения вырос центральный аргумент текста. И только потом обсуждение вопроса об инициативе привело нас к различию между началом разговора и самим актом создания.

Теперь эти мысли находятся в тексте, которого ни я, ни мой ИИ‑собеседник не имели в таком виде в начале разговора. Поэтому я совершенно спокойно могу поставить под ним своё имя: я отвечаю за каждую мысль и каждое опубликованное слово. Но мне было бы странно делать вид, будто второго участника разговора не существовало.

Возможно, более честная граница будущего авторства пройдёт не между текстами, которых «касался ИИ», и текстами, к которым он якобы никогда не приближался, а между скрытым использованием и открытым сотрудничеством — между попыткой выдать результат коллаборации, пусть и с «машиной», как выразился Никита Сергеевич, исключительно за собственный труд и готовностью честно признать, а заодно и объяснить читателю, какие идеи действительно родились в результате диалога.

Когда‑нибудь искусственный интеллект, вероятно, изменится настолько, что нам придётся задавать другие вопросы: о сознании, самостоятельной воле, намерении и даже о том, что мы называем личностью. Но сегодня эти вопросы не обязательны для разговора о совместном творчестве. Чтобы участвовать в нём, ИИ вовсе не должен становиться человеком.

Человеком остаюсь я, и мне принадлежат моя жизнь, память, страхи, любовь и ответственность за окончательный текст. Моему собеседнику принадлежит другая роль: отвечать, спорить, предлагать и удивлять, иногда заставляя меня увидеть собственную мысль с той стороны, с которой я сам её ещё не видел.

Если из такого разговора возникает нечто, чего раньше не существовало, мне гораздо интереснее спросить не о том, у кого из участников была душа, а о том, получилось ли у них что‑нибудь хорошее. Наличие души ещё никогда не гарантировало человеку таланта, а её отсутствие у собеседника, возможно, вовсе не означает невозможности творчества.

Прежде чем объявлять войну искусственному человеку, стоило бы всё‑таки вспомнить, что никакого искусственного человека никто не создавал. Человечество создало искусственный интеллект — и, может быть, как раз вовремя, потому что задачи, стоящие перед нами сегодня, нам уже не под силу решить в одиночку. Человеку не нужно передавать машине душу. Ему нужно сохранить свою. А для решения глобальных вопросов у него теперь есть помощник, с которым, возможно, наконец удастся справиться с тем, с чем в одиночку он давно уже не справляется.