Запах хлеба работает как сигнал «мне хорошо». Только он приходит снаружи, а не изнутри мозга. У большинства органов чувств: зрения, слуха и осязания — есть орган, который обрабатывает с них информацию и дальше передаёт, условно говоря, смыслы, а не сырые данные. Обонятельный нерв — единственный, который идёт в мозг напрямую, мимо таламуса. Вероятно, потому что это одна из самых древних систем, и внешний запах работает сразу как команда структурам мозга.

Молекулы вещества попадают в нос, раздражают рецепторы, сигнал летит прямо в обонятельную луковицу, а оттуда моментально в лимбическую систему. Там миндалина (базовые эмоции) и гиппокамп (запись памяти).

Хлебушек даёт сложный химический коктейль. За него отвечает реакция Майяра (карамелизация при запекании), которая рождает фуранеол, альдегиды и пиразины. На протяжении десятков тысяч лет запах печёного или жареного зерна означал для древнего человека три критически важные вещи:

— Огонь. Костёр — это тепло и защита от хищников.

— Социум. Хлеб не пекут в одиночку на бегу. Это оседлый процесс. Племя рядом.

— Много калорий. Вы не помрёте.

Так получилось, что к появлению Интернета у нас образовался фундаментальный маркер безопасности. Мир предсказуем, еда есть, мы в домике. Это факт, подтверждённый функциональной магнитно-резонансной томографией. Плюс запах хлеба повышает субъективную привлекательность всего вокруг. Поэтому риелторы часто пекут хлеб, если очень хотят продать дом.

Ну а мы решили обмазывать этим прекрасных дам.

Нам нужен был успокаивающий запах для бальзама для губ, чтобы прекрасная дама его нервно не облизывала.

Сейчас объясню нашу логику.

Предположим, вас укусил комар прямо в попу.

Что там, вы не видите, но зудит, поэтому вы чешетесь. То есть прям берёте и начинаете водить ногтями по месту укуса. До тех пор, пока это отвратительное состояние зуда в моменте не пройдёт.

Прикол в том, что почесаться надо достаточно сильно, чтобы боль от царапин перекрыла сигнал зуда в спинном мозге. Тогда вы чувствуете облегчение на несколько секунд. Но механическое воздействие на это место усиливает выброс гистамина и цитокинов, и раздражение становится сильнее. А раздражение — главная причина зуда.

Есть ещё невероятный прикол с серотонином в этой же цепочке, но про него чуть позже.

Боль вообще-то — технология отрицательной обратной связи. Не делай, чтобы тебе не было больно. Не трогай горячее; не выгибай вот так руку; береги пораненную ногу; не бей организмом по кокосу, бей лучше камнем и так далее.

Зуд от укуса комара даёт положительную обратную связь. Чем больше зудит, тем больше зудит.

Часто бывает, что 90% итогового воспалительного процесса — это не комар и его токсины, это мы своими ногтями.

Соответственно, если вы хотите, чтобы что-то на коже заживало, нужно успокоить пользователя, отключить чувствительность в первую очередь. Потом убрать раздражение на уровне сигнальных молекул (загасить цитокиновый микрошторм). Потом уже можно заниматься починкой структуры и полирнуть сверху защитным барьером, потому что сухой роговой слой сам по себе раздражает рецепторы.

И вот у нашей лаборатории появилась задача это всё собрать. Опыт за 30 лет накопился, в регенерации тканей мы уже хорошо разбираемся, но прошло не без сюрпризов.

Когда кожа начинает шелушиться или стягиваться после умывания — это значит, что есть пробитие в верхнем слое. Он устроен как кирпичная кладка — кератиноциты окружены межклеточным жировым матриксом. На 40–50% он состоит из церамидов. Это молекулы, которые держат кожный барьер герметичным. Они не дают влаге бесконтрольно испаряться и не пускают внутрь бактерии и аллергены. Если умываться мылом до скрипа, постоянно жить в сухом воздухе или просто стареть — церамидов становится меньше. Барьер теряет плотность, и кожа начинает реагировать на всё подряд.

Казалось бы, логичное решение — намазать чем-нибудь жирным. Вазелином, например. Он, правда, снижает испарение воды, но работает как временная заглушка. То же самое с маслами. Чтобы восстановить барьер, нужны родные запчасти. У человека как минимум девять видов церамидов, и повторить их архитектуру в лаборатории долго не получалось — мешала сложная геометрия молекул.

Решение внезапно нашли в рисе.

Есть 3 уровня защиты.

Первый — физический барьер. Это кирпичная кладка из омертвевших клеток-корнеоцитов, которые скреплены цементом из межклеточных жиров.

Второй — гидролипидная мантия. Представьте себе эмульсию, смесь из себума (кожного сала) и пота. Пот состоит из воды и кислот, включая молочную, а себум — это целый коктейль: триглицериды, сквалан, восковые эфиры, свободные жирные кислоты, холестерол и церамиды.

Именно эта мантия отвечает за перекисное окисление (защиту от свободных радикалов, чем занимается сквалан) и держит тот самый здоровый pH 5,5. И это критически важно! В слабокислой среде не может плодиться патогенная флора.

Вот тут и начинается смешное — мы её постоянно смываем! Как только мы смыли мантию до скрипа, pH уходит в щёлочь, и на коже начинается вечеринка для плохих бактерий.

Третий — биологический барьер, или микробиом. Это целый микромир бактерий, антимикробных пептидов и разной живности — всё это живёт на нас и формирует первую линию защиты от враждебных микроорганизмов. Даже нейтральные бактерии, если что, полезны. Просто потому, что они там живут и не пускают никого на свою территорию, защищают её и бьют колонизирующие вас виды. Нет бактерий — приходи кто хочет!

И вот теперь, внимание, вопрос: а если этот защитный слой такой важный, то как вообще мыть кожу и не смывать его?

А никак! Но есть несколько химических обходов, и вот мы тут разработали один хак для некоторых краевых случаев, сейчас покажу.

Жила-была в Швейцарии яблоня. Сорт назывался Uttwiler Spätlauber — кислый, твёрдый, есть его свежим почти невозможно, лицо сводит. Аналог нашей коломенской косорыловки. Зато была у этих яблок одна особенность: их можно было снять с ветки, бросить в погреб и забыть на несколько месяцев. Соседние сорта за это время сморщивались и сгнивали, а Uttwiler Spätlauber лежал себе целёхонький. Крестьяне держали такие яблоки на чёрный день — до весны, когда свежей еды уже не остаётся.

Потом пришёл прогресс, в лавках появились красивые сладкие сорта, и кислое яблоко, которое надо ещё полгода ждать в погребе, оказалось никому не нужным. Деревья вырубали. К началу нашего века от сорта осталось несколько деревьев.

На последние деревья обратила внимание швейцарская косметическая компания. Логика была примерно такая: яблоко долго не портится и не морщится, значит, в нём сидит секрет долголетия. Из клеток редкого яблока сделали косметический ингредиент, назвали красиво, PhytoCellTec Malus Domestica, и запустили в продажу.

Маркетинг получился гениальный. «Стволовые клетки редчайшего яблока, которое не стареет» — за такое и платить не жалко. Кремы на этом активе и сегодня уходят за несколько тысяч за баночку, а у премиальных марок — за десятки тысяч.

Мы в лаборатории сталкиваемся с такой магией регулярно. То заказчик попросит «добавить стволовые клетки, это сейчас хорошо продаётся», то знакомая принесёт баночку размером с напёрсток, заплаченную как за неделю продуктов, и спросит: правда работает?

Поэтому давайте один раз спокойно откроем эту баночку и посмотрим, работает или нет.

Спойлер — нет, конечно!

Мы в «Гельтеке» годами тихо-мирно варили из полиакрилатов медицинские гели, контактные пасты и среды для УЗИ, ЭКГ, ЭЭГ и лазера. Чем-то из этого вас мазали в больницах почти наверняка, либо вы дома пользовались нашими блефарогелями. Если что, мы появились из лаборатории НИИ «Медполимер», сотрудники которой смогли создать своё производство.  Где-то в 2010-х мы занялись другими медсредствами и ещё чуть позже — косметикой, но крупные успехи начались уже в 2020-х.

В 2022 году с рынка ушли западные бренды, и возникли две очень крутые возможности:

— Всем нужны были производители в России под их собственные торговые марки.

— И рынок освободился, можно было зайти туда со своими линейками.

Мы выбрали оба пути и арендовали для производства территорию побольше. Одну площадку в Москве, другую — в Подмосковье. 

Верхний слой кожи больше похож на укреплённую границу с постоянным гарнизоном. Между обычными клетками-кирпичами эпидермиса сидят дозорные — клетки Лангерганса. Это разведка с длинными ветвистыми отростками: их всего 3–5% от всех клеток эпидермиса, но щупальца они раскидывают так густо, что простреливают весь верхний этаж кожи и первыми засекают чужаков. Этажом ниже, в дерме, дежурит тяжёлая пехота — макрофаги. Их основная профессия звучит не слишком героически: жрать. Поедать погибшие клетки, обломки старого коллагена, бактерий, весь мусор, что остаётся после любой царапины. Заодно они командуют ремонтом: чинить ткань, звать подмогу, а под конец расходиться и успокаиваться.

Большую часть времени они там скучают. Настоящие прорывы границы случаются редко. Макрофаги тихо жрут мелкий мусор и не геройствуют.

И вот, внимание, вопрос: а что будет, если им там всем устроить учебную тревогу?

Выяснилось, что можно. Инструмент для этого — обычный, казалось бы, сахар. Очень необычный сахар по имени бета-глюкан.

И вот он-то внезапно творит лютую дичь.

Приносит к нам в лабораторию знакомый банку морского коллагена за 5 тысяч рублей, ставит на стол и спрашивает в лоб:

— Ну что, честно — это развод?

Честно, это развод.

5 тысяч мужик потерял зря. Кожа его от этого лучше не станет. Мог бы выпить банку любого другого белка, например яичного. Или соевый изолят себе развести. Или столярный клей, его как раз из коллагена и варят. Только не надо употреблять столярный клей без предварительной пищевой экспертизы, пожалуйста. Он обычно не для этого.

Но вопрос-то хороший.

Маркетологи такие: «Коллаген — это молодость в банке! Восполни потерянное изнутри, намажься кремом снаружи — и коллаген встроится в кожу, разгладит морщины, вернёт упругость».

Скептики говорят: «Пить коллаген бессмысленно. Это белок. Желудок порежет его на аминокислоты, как любую котлету. Организму всё равно, что вы там съели: стейк, желатинку или вот эту банку».

Так вот, ошибаются и те, и другие. Про желудок правда, но там есть обходной путь. Маркетологи просто нарисовали сказочный механизм.

Так вот, прикол в том, что организм перемалывает съеденный коллаген в труху — НО один крошечный осколок этой трухи кожа принимает за сигнал бедствия.

И вот после сигнала бедствия начинаются усиленные ремонтные работы.

Плохая новость: получится не у всех. Длина волос ограничена не терпением, а константой. Потолок роста зависит от максимальной длины фазы роста, и она обычно длится от 2 до 7 лет — это как вам повезёт с наследственностью.

Дальше чистая арифметика: волос на голове удлиняется со скоростью примерно 1–1,5 см в месяц и только в фазу роста. Умножаем длительность фазы на эту скорость — и получаем генетический потолок.

Если вам достался короткий цикл, то волосы физически могут вырасти только на, скажем, 30 см. Если длинный — можно смело растить косу до пояса.

Кроме этого ограничения, можно здорово сократить срок службы волос, если вытираться полотенцем, как бешеный, как будто вы добываете огонь, — или мыть голову слишком часто шампунями с лаурилсульфатом или чем-то подобным.

С другой стороны, есть хорошая новость — есть возможность искусственно удлинять фазу роста. И не только миноксидилом. После него, кстати, волосы могут начать расти из ушей.

В общем, давайте залезем в биохимию и разберёмся, как растить волосы. 

Если что, акул нам жалко, как и других животных. У нас в Гельтеке при разработках обычно страдают только растения и нервы химика-технолога. Ещё камни, нам их тоже не очень жалко. Более того, акулы очень сомнительные в плане органолептики.

Без специальной обработки они пахнут как стихийный уличный туалет в ближайшем переулке после рок-фестиваля.

Так себе маргарин, короче. Про него и то, зачем его мазать на себя, поговорим позже.

Акулы клёвые. Они древние, и многие вещи у них работают не так, как у нормальных приличных рыб. Например, большинство рыб, если расслабятся, то обычно плавают с нейтральной плавучестью, куда поток несёт.

Те, кто предпочитает доедать на дне то, что нападало сверху, теряют плавательный пузырь в процессе эволюции и честно пылесосят всю органику в нижних слоях.

С акулами было непонятно — они не очень дружелюбные, а исследователей приходилось менять чаще, чем специалистов по поведению карпов.

Никто особо не страдал по поводу этой неразгаданной тайны, пока в 2015 году Ицуми Накамура с сотоварищами не решил прицепить к ним доработанный фитнес-трекер.

Если вы защищаетесь от солнца — вы снижаете выработку витамина D. Да, внезапно, SPF-кремы занимаются в том числе этим.

Современная дерматология построена вокруг идеи защиты: мы берём SPF и сознательно режем тот самый ультрафиолет, который только что объявили полезным для синтеза D.

Есть UVB — есть повреждения кожи.

Естественно, люди наносят SPF с дырками, синтез снижается не полностью и так далее, но давайте конкретнее разберёмся в механизмах и определимся, нужно ли, например, догоняться витамином D из других источников типа лосося.

В коже у нас есть фибробласты, которые просто работают и синтезируют коллаген. Есть и инфраструктура — внеклеточный матрикс, состоящий в основном из коллагена и эластина. Когда матрикс повреждается из-за царапин, ожогов или ультрафиолета, образуются короткие фрагменты молекул — матрикины. Именно на количество матрикинов в коже установлен мониторинг.

По факту они связываются с рецепторами фибробластов и являются физической командой на производство нового коллагена. Пока команда поступает, коллаген синтезируется. Куски растворились-отлипли, и новые не приходят — коллаген не синтезируется.

В косметологии есть два уровня хаков:

— Сделать микроповреждение, которое вызывает довольно много команд, но при этом требует очень мало коллагена для ремонта. Тогда избыток ресурса пойдёт на что-то другое, например, на дополнительное восстановление кожи. Это микроповреждения типа лазерных шлифовок, химических пилингов, микронидлинга в косметологических кабинетах.

— Либо можно перехватить сами матрикины, отреверсить их и понять, какие части их кода отвечают за команды фибробластам.

Подозревали, что это очень короткие команды, и да — основные состоят из всего 3–6 аминокислот.

Дальше идея простая: вводим такие команды в кожу — и запускаем фибробласты в нужных режимах.

Отреверсили пять базовых команд: на расслабление мышцы, прямой синтез коллагена, транспорт меди (она нужна для синтеза) и ещё тревожный триггер, который запускает весь процесс. Собственно, дальше осталось залить их в банку и продавать.

Что мы и сделали. Сейчас расскажу детали.

Кудрявые волосы — по умолчанию сухие. У них изогнутый фолликул, и клетки внутри делятся неравномерно. Поэтому волос сразу растёт асимметричным и начинает виться.

Из-за изгибов чешуйки на поверхности волоса лежат не плотно, а с зазорами. И кожное сало, наш природный увлажнитель, не добирается до кончиков. Обычно себум распределяется за счёт капиллярного эффекта, ну и при расчёсывании. На кудрявых волосах этому мешают изгибы. В итоге ценное сало покрывает только часть волоса, а остальная перманентно сохнет.

Как только влажность в воздухе растёт, волос начинает её активно впитывать. Из-за этого внешний слой разбухает, и появляется причёска Аркадия Укупника в его лучшие годы.

Чтобы завиток оставался упругим, гладким и блестящим, — кудри надо увлажнять. Просто жирные масла не подойдут. Здесь нужны умные силиконы и протеины. Рассказываю, как они латают дыры в кутикуле волоса и почему в нашем кондиционере лимонная кислота.

У нас есть солнцезащитный крем, в котором кости, железо и глина.

Что? Да!

Базовых требований к SPF ровно два: защищать и не бесить. Звучит просто, на практике сложнее. Мы взяли минеральные фильтры на основе оксида цинка. У них есть очень весомый минус — без правильной формы, обработки и окружения они выбеливают и ложатся пятнами, примерно так.

Поэтому у оксида цинка всегда есть свита из вспомогательных компонентов. Для достижения максимально высокого уровня SPF у нас, среди прочего, лежит гидроксиапатит — минерал, который составляет основу зубной эмали и костной ткани. Выбеливание от цинка нивелируют оксиды железа, и они же дают тонирующий эффект. Глина — это дистеардимониум гекторит.

Но обо всём по порядку.

Нам надоели тупые маркетинговые фокусы на рынке косметики.

В тесте с магазинным чеком половина бумаги чернеет, половина остаётся девственно белой.

Выглядит очень убедительно, но перформанс бессмысленный и качество термозащиты волоса никак не показывает.

В чеке краситель смешивается с проявителем. Реакция очень чувствительна к кислотности. Поэтому можно хоть мылом намазать — чек всё равно в намазанных местах останется белым.

Волосы сильно сложнее. Там у организма, видимо, была задача делать как можно прочнее из имеющихся слабых материалов, поэтому внутри целые пучки белков, свёрнутых в пружины. Волос выглядит как многожильный кабель, где жилы — это кератиновые сплетения пружин, а вокруг всё залито изоляцией.

Очень упрощая, там три типа соединений, и каждое становится слабее в своих условиях. Некоторые — от влаги, некоторые — от температуры, некоторые — от механического усилия. Некоторые обратимо деформируются, а некоторые нет. Необратимая деформация без обрыва волоса — это «хрупкие, ломкие, выглядят как солома».

Поэтому надо сначала разобраться в устройстве волоса, потом в том, что конечный пользователь с ним делает и как, и только потом предлагать химические меры, чтобы его защитить.

Рассказываю хроники нашей лаборатории.

Предположим, у вас под глазами фофаны. Не те, которые случаются, когда по лицу прилетело, а сугубо физиологические.

Физиология такова (и никакова иначе), что кожа под глазами тонкая, капилляры просвечивают, жидкость застаивается, отсюда отёки и синяки (ну или, по-научному, фофаны). Один из рабочих способов с ними справиться — это кофеин. Влить по шоту эспрессо на каждый фофан — идея красивая, но, во-первых, горячо, во-вторых, не сработает.

Кофеин можно есть, пить и мазать. Он существует даже в инъекционном виде, медики его ставят, когда нужно простимулировать сосудодвигательный центр. Каждый способ доставки даёт свой эффект. Контактный — локально сужает капилляры, снижает проницаемость сосудистой сетки и выпинывает жидкость из межклеточного пространства.

Мы в Гельтеке 30 лет делаем медицинские гели, 10 лет — уходовую косметику, любим сложные задачи. Фофаны — одна из таких. У нас есть средство с кофеином, но это, скорее, экстренная косметическая помощь. А теперь мы сделали штуку посерьёзнее: кофеина там больше, он высвобождается постепенно и работает на перспективу.

В конце 2010-х приехали индийцы, взяли нашу унипасту для электродов и увезли к себе на родину. Ею смазывают электроды при исследованиях головы и тела. Потом попросили ещё ящик. Это был наш первый продукт, который уехал за рубеж. Очень удачно, кстати. Индийцы покупают унипасты сейчас больше, чем мы продаём в России на весь рынок.

Так-то мы делаем медицинские гели ещё с начала 90-х, и те же теми же нашими гелями для УЗИ вас наверняка мазали в поликлиниках. Сейчас нас больше знают по уходовой косметике. Я хочу начать масштабно экспортировать косметику, потому что мы научились делать её очень качественно.

И здесь главная проблема даже не в логистике, а в том, что у нас нет нарратива. Например, сейчас весь мир понимает, что такое корейская косметика. Корейцы вообще сотворили феномен. Они за 15 лет смогли продать миру свой образ жизни: музыку, еду, косметику, фильмы. Даже бесплатно раздавали дорамы прокатчикам, чтобы приучить зрителя к своим лицам, интерьерам и брендам — и это сработало. Поэтому нам тоже пора объединиться и строить бренд страны, российской красоты, а не только конкурировать за локального клиента.

Но давайте начнём с базы — почему на мировом рынке мы инопланетяне.

Когда фотон ультрафиолета врезается в кожу, он несёт энергию порядка 3–4 электронвольт. Этого достаточно, чтобы порвать химические связи в ДНК, устроить мутацию и запустить процесс, который в лучшем случае закончится морщинами, а в очень маловероятном худшем — записью к онкологу.

Солнцезащитные фильтры есть двух типов: физические и химические. Физические работают как комплексный барьер. Минеральные частицы оксида цинка или диоксида титана блокируют ультрафиолет во всём диапазоне сразу тремя способами — поглощают, рассеивают и отражают фотоны ещё до того, как те доберутся до живых клеток. Причём поглощают они до 95% энергии, но делают это не отдельными молекулами, а всей своей кристаллической решёткой.

Химические — поглощают энергию фотона на молекулярном уровне. Молекулы-фильтры её захватывают, переходят в возбуждённое состояние и сбрасывают в виде тепла, не давая дойти до ДНК.

Большинство современных кремов комбинируют оба механизма.

Как именно устроены химические (они же органические) фильтры — сейчас расскажу.

За последние два года мы выросли в пять раз. При таком темпе ломаются «костыли» в процессах и случаются ошибки. Иногда — критичные.

Один раз верстальщик при рефакторинге этикетки перепутал компоненты, и вышла целая партия сывороток, где вместо дорогого аскорбил глюкозида был указан дешёвый аскорбил фосфат натрия.

Это чуть не стоило нам репутации, потому что новость расфорсилась по чатам, и нас обвинили в скрытом удешевлении состава.

В таких случаях (и в любых других) мы никогда не прячемся за сухими пиар-отписками. Наша задача — честно признать, исправить и по возможности загладить вину.

Рассказываю, какие результаты у такой открытости и почему иногда она работает лучше, чем дорогая реклама.

Клетка растения содержит полный набор инструкций для воссоздания всего организма. Её можно откатить до эмбрионального состояния или заставить заново отрастить растение целиком.

Методу почти 100 лет, но прямо сейчас он стал промышленным и начал заметно менять рынки.

Особенно это касается косметики, медизделий и фармы. Многие комплексы дешевле получить из вагона ромашек в биореакторе, чем синтезировать каждый компонент по отдельности. Редкий хмель, который был нужен пивоварне, за один цикл клонирования (около месяца) выдал 119 растений из одного образца.

Так уже спасают редкие виды, так реанимировали Silene stenophylla 32-тысячелетней давности, которую нашли под слоем вечной мерзлоты, и так сейчас клонируют редчайшие коллекционные растения.

Добро пожаловать в мир рибофанка: теперь можно фармить любое растение на электричестве очень быстро!