Будущий создатель боевых ракет, двое будущих корифеев вертолётостроения, будущий творец реактивных двигателей, двое будущих творцов ракетных двигателей, несколько будущих сподвижников С. П. Королёва. Потрясающая плеяда великих впоследствии инженеров, а пока молодых, смелых и амбициозных — они собрались вместе... в месте, которое трудно назвать подходящим. Нет, это не про лагеря история. Светлое будущее заглянуло не в страшное настоящее, его луч упал на реликт далёкого прошлого
Нежеланный ребёнок
В XVIII веке Урал восходил в зенит своей индустриальной славы, и железоделательные предприятия там росли, аки грибы. Но Билимбаевский завод отличался от двух сотен других своими владельцами – Строгановыми. Те пришли на Урал гораздо раньше остальных промышленных династий – ещё при Иване Грозном – и сколотили баснословное состояние на добыче соли. В 1558 г. Иван Васильевич пожаловал Григорию Строганову гигантские территории на верхней Каме, в дальнейшем семья получила ещё несколько «подарков». Именно в кавычках – мрачные леса без дорог и городов, зато с туземцами разной степени воинственности. «Сверхпомещики» занимались, по сути, колонизацией диких краёв.
«Частная империя» обусловила особый путь Строгановых во времена петровской индустриализации. Демидовы, Яковлевы, Твёрдышевы и другие уральские промышленники не владели ни территорией под своими заводами, ни работавшими на них крестьянами. И если что-то (например, отпускные цены) государевым людям не нравилось, у заводчика попросту забирали крепостных, и он оставался ни с чем. У Строгановых же и земля, и крестьяне свои – они могли строить промышленную империю без оглядки (ну да, как же…) на горных генералов. Только не особо хотели – их вполне устраивали доходы от солеварения. Случалось, строгановские люди ловили и били дубьём забредших на их земли рудознатцев.
И всё-таки новомодная отрасль манила возможностями, да и Пётр давил – не мог император взять в толк, как, владея такими богатствами, не вкладывать их в дело. Чиновники временами ставили строгановские права на землю под сомнение, а «Привилегия о рудах и минералах» и вовсе сделала их эфемерными: любой пройдоха мог отыскать на «дачах» рудные залежи и, если его вовремя не отходить дубьём, поставить заводик – тряси потом в столицах вековыми жалованными грамотами, тщетно доказывая, что земля твоя. Другое дело, если заводик на ней уже стоит. В 1722 г. новоявленные бароны Александр, Николай и Сергей Строгановы закладывают свой первый железоделательный завод – Таманский. Сейчас он погребён водами Камского водохранилища.
До второго руки доходят только в следующем десятилетии на Билимбаевской даче площадью 765 км². Юго-восточный фронтир строгановских земель богат лесом и качественной железной рудой, каковая местами выходит прямо на поверхность. Напрашивается разместить производство вблизи устья речки Билимбаевки (так по водному реестру – на Урале её кличут Билимбаихой). Она достаточно узкая и мелкая, чтобы при тогдашних технологиях её можно было перегородить плотиной с водяными колёсами — неизменными спутниками горных заводов. А впадает Билимбаевка в Чусовую – одну из главных транспортных артерий западного Урала. Чусовая впадает в Каму, а та – в Каспийское море Волгу. Железо из Билимбая получало прямой выход на Макарьевскую и Нижегородскую ярмарки – иные заводы о таком бархатном пути могли только мечтать. Одна проблема – людей на Билимбаевской даче практически не жило, Строгановы на протяжении трёх лет переселяли их с Камы. Всего при «великой стройке» в 60 километрах к западу от Екатеринбурга числилось около 1200 крепостных. Не только строгановских: государство подсобило приписными крестьянами. Дозволение на завод Берг-коллегия дала ещё в 1730 г., но дело несколько затянулось – видимо, как раз из-за нехватки людей. Изрядно помог Вильгельм де Геннин, отец-основатель Перми и Екатеринбурга. Горный генерал лично спроектировал для Билимбая доменную печь и выписал с Олонецких заводов мастерового Бориса Масленникова, под чьим руководств��м её воздвигли.
17 июня 1734 г. завод выплавил первый чугун. Начало было довольно скромным: доменная печь да молотовая фабрика с двумя кричными и одним цренным молотом. Из полученного металла делали прежде всего орудия труда для солеварен, охотничьих и сельскохозяйственных угодий самих Строгановых. За год Билимбай по расчёту де Геннина мог дать 73000 пудов чугуна и 10000 пудов железа – в основном полосового и цренного. Но то расчёты… Строгановы построили типичный горный завод, получавший энергию от водобойных колёс, и энергии этой не хватало – Билимбаевка таки оказалась маловодной. В засушливые времена по нескольку лет перековывали чугун, выплавленный домной за сезон.
В 1750-х гг. для передела билимбаевского чугуна далеко к северу заложили два железоделательных завода: Добрянский и Очёрский – 14 молотов. В Билимбае молот оставили всего один, ковавший до 2500 пудов железа для собственных нужд. Зато задули вторую домну, окончательно превратив завод в чугунолитейный – один из крупнейших в стране. В 1770 г. Билимбай выплавил 192000 пудов чугуна.
Сергей Григорьевич и его сын Александр занимались светской жизнью и благотворительностью в Петербурге, а во всех смыслах не близкое им дело оставили на откуп наёмным управляющим. Тем положение работников тоже не очень бередило душу. Демидовской жести в Билимбае не было, но и порядка, за который обычно хвалят Строгановых, покуда тоже. Возможно поэтому работники без боя сдали завод пугачёвцам: 17 января 1774 г. его занял отряд «полковника» Ивана Белобородова. Билимбаевцы собрались встречать того по звону набата, в который ударил мастеровой по имени… Степан Разин. Бунтовщики продержались всего около месяца, и в итоге большая часть крестьян от них сбежала, была прощена и вернулась в Билимбай. Сам завод почти не пострадал и уже к апрелю вновь дал чугун, угождая повышенному, по случаю потери менее везучих предприятий, спросу.
Софья Великая
В 1816 г. «гражданин Очёр» Павел Александрович Строганов учредил (согласовав с императором) необычный для уральских краёв порядок наследования родового имущества – майорат. Отныне наследники не дробили владения, их одним шматом получал старший: 125 тысяч душ на 17000 км² земли. Семья оставалась единой, не деля, а приумножая богатство и влияние. Граф успел вовремя: в следующем году он умер.
После смерти мужа во владение майоратом вступила Софья Строганова (урождённая Голицына). Весьма запущенное хозяйство за 28 лет правления деловитой графини преобразилось. Вместо подушевого оброка она взимала земельный – по большому счёту, сдавала землю крестьянам в аренду. Сумма оброка зависела не только от площади, но и от плодородности участка. Служащие, мастеровые и часть крестьян получали даже пенсии. На заводе действовал «Судейский устав», права рабочих регулировались законодательством, жилища и скот страховались, была и ссудная касса.
Толковые крепостные могли выбиться и в управляющие, окончив основанную Софьей частную горнозаводскую школу в Петербурге. Например, основоположник российской и советской газовой промышленности И. Н. Стрижов в автобиографиях указывал, что его предки до реформы были горнозаводскими крестьянами, благоразумно умалчивая о службе деда – действительно крепостного, но таки приказчика Билимбаевского завода. В 1820 г. частное училище появилось и в самом Билимбае. Преподавателей выписывали из Москвы и Петербурга, иные были управляющими заводами и горными округами. В 1840-х гг. Софья отвела одну из комнат господского дома под женское училище. В 1879 г. земство открыло смешанное училище, примерно тогда же графская школа стала государственной. Перед Первой Мировой грамотных мужчин в Билимбае было 60%, а женщин – 45%. Это заметно выше среднего по региону, особенно по женской грамотности.
Билимбай получил генплан и сохранившийся по сей день единый архитектурный ансамбль. Деревянные заводские постройки, административные и общественные здания заменяют каменными – всё в едином стиле, «уральском классицизме». А над ними высится невероятная в эдакой глуши громадина Свято-Троицкой церкви.
Авторство архитектурного комплекса приписывают Ивану Свиязеву, отчисленному из Императорской академии художеств… потому что он не являлся свободным человеком. Да, архитектор был дворовым княгини В. А. Шаховской (двоюродной тётки Павла Строганова). Иконостас и роспись церкви – дело рук крепостного Петра Попова из верхнекамского Усолья. Под крылышком гуманных помещиков расцветали деятели совершенно не нужного на производстве и не дающего прибылей искусства: архитекторы, иконописцы, актёры. Уже под занавес крепостничества в Билимбае появился театр.
Осенью 1824 г. завод посетил Александр I. Управляющий среди прочего показал ему золото: россыпи на реке Чёрный Шишим нашли за пару лет до августейшего визита. Вместе с золотом выделено 42 грамма неизвестного белёсого метала – осмистого иридия с примесью платины. За последующие сто лет его накопали около 50 кг. Именно с Билимбая началась добыча платиноидов в России, правда, что с ними делать, толком ещё не знали. Ну а Александр I и билимбаевцы расстались вполне довольные друг другом. В Златоусте, куда император тоже заезжал, в память о высоком госте поставили стелу. Минула четверть века, монумент обветшал. Взамен знаменитому Каслинскому заводу заказали богато украшенную чугунную колонну. Но в Каслях не было достаточно искусного резчика по дереву, который мог бы сделать модель для литья. Крепостного мастера Афанасия Тарханова нашли где? В Билимбае!
Не будучи конкурентом Каслям, Билимбай и сам баловался художественным литьём. В честь открытия завода отлили двуликое чугунное идолище с огромными ртами. По традиции его целовали в поклоне новички, нанявшиеся на сплав «железных караванов». Бывало, «дедушки» в этот момент пинали незадачливого бурлака «фейсом ап тейбл», что заканчивалось не только расквашенными губами, но и выбитыми зубами. Душевно развлекались предки, не то что нынешняя молодёжь вся в телефонах... Впоследствии завод отливал напольные плиты, могильные кресты, оформлял чугунными оградами Свято-Троицкую церковь. На излёте царской власти и уже при НЭПе билимбаевцы пытались возродить художественное литьё, но без особых успехов.
В 1841 г. Софья Строганова основала лесное отделение – возможно, первый в России леспромхоз. Вокруг других горных заводов деревья сводили на дрова и древесный уголь начисто – не своё же. А в Билимбае лесничий Н. Г. Агеев и учёный И. И. Шульц заложили сосновую рощу «Могилица», искусственно культивируя лес. С 1881 г. деревья сажали ежегодно, растили в промышленных масштабах, пуская на баржи-коломенки. Строгановы показали, что это действительно возобновляемый ресурс. По весне они нанимали местных жителей в лесную стражу, кратно увеличивая штат – и Билимбаевская дача не страдала от пожаров. В 1899 г. там побывал Д. И. Менделеев, и лесное хозяйство заинтересовало его куда больше завода. По легенде, восхищённый учёный высадил на Могилице несколько сосновых саженцев.
Чуть не на каждом шагу видишь леса холёные и чистые, дороги по ним, <…> просеки на вёрсты, порядок, точно в иное не русское царство попал
Архаика на волнах перемен
Техническое оснащение уральских горных заводов с годами не менялось, продолжая крутиться вокруг водобойных колёс – производственные мощности всё так же зависели от сезона. Конкурировать с индустрией машинного века они могли лишь за счёт рабского, по сути, труда. В пореформенный период многие гиганты и карлики индустрии просто остановились и теперь лежат руинами среди лесов. От иных старые хозяева избавились, а новые – зачастую иностранцы – перестроили в современные предприятия металлургии и машиностроен��я, каковые и в большевистскую индустриализацию вписались.
Билимбай пережил великую реформу куда мягче. Бывшие крепостные не забыли добро Софьи Строгановой. Видели они и дела её тестя Сергей Григорьевича, управлявшего майоратом с 1845 г. Знаменитая «Строгановка» — Московская Государственная Художественно-промышленная академия имени Строганова – она его имени. До того как стать землевладельцем, граф Строганов активно поработал на ниве просвещения, а в новой роли не стеснялся выступать против освобождения крестьян. Однако, как и предки, он скорее антипод жестокого помещика, выжимающего из крепостных все соки. Сергей Григорьевич не изменил отношения к подданным, даже когда те стали наёмным персоналом – содержал училища, платил пенсии старым рабочим и семьям погибших на производстве. Поэтому у Строганова, в отличие от иных заводчиков, освобождённые людишки не разбежались – напротив, с переходом на более эффективную систему хозяйствования их пришлось сокращать. Сотни билимбаевцев узнали слово «безработица», но многие смогли найти себя в кустарных промыслах – стали кузнецами, столярами, обувщиками… Билимбаевский завод же делал качественное литьё по частным заказам и остался промышленной базой Пермского майората.
Первая стальная магистраль Урала – Горнозаводская железная дорога от Перми до Екатеринбурга через Нижний Тагил – проектировалась с ответвлением до Билимбая, но на нём в итоге сэкономили. Лишь в 1909 г. туда пришла «железка», соединившая всё те же Пермь и Екатеринбург — теперь через Кунгур. Правда, на завод пути так и не провели – лишь при советской власти кинули узкоколейку.
Зато пар и электричество проторили-таки себе тропу. В начале ХХ века завод купил мощный паровой котёл фирмы «Бабкок и Вилькокс» и полностью отказался от водяных колёс. В 1908 г. екатеринбургский предприниматель Коробейников отдал билимбаевцам в счёт долга электрический генератор. «Динама» пришлась ко двору: за последующие четыре года приобрели ещё два генератора. Электричество пригодилось на дробилке и для освещения рабочих мест. Хватило и посёлку: лампочки засияли в конторе, волостном правлении, школе и даже в паникадиле Свято-Троицкой церкви.
Революции Билимбай принял деловито: побастовали, помитинговали… за месяцы неразберихи 1917 г. власть в округе потихоньку отжал Совет рабочих и крестьянских депутатов. Как раз к октябрю управляющего В. М. Шумкова от управления отстранили, он пожаловался С. А. Строганову, а тот объявил о закрытии завода, но кто теперь этих графьёв слушал? 5 января 1918 г. кончилась почти двухсотлетняя эпоха Строгановых: Билимбаевский округ был национализирован.
Кровь всё же пролилась — да весьма обильно. В июле 1918 г. Билимбай захватили казаки и чехословаки. «Красные» мобилизовали местных, но те умирать за новый мир не хотели и в боях у соседней станции Хромпик массово сдавались в плен. Советская власть вернулась в посёлок через год с большим наступлением «красных».
Положение у национализированного предприятия неважное: в стране разруха – где брать сырьё, кому сбывать продукцию? А по соседству восставал из пепла Васильевско-Шайтанский завод. «Белые» начали переоборудовать его под выпуск труб для паровозов, но пожинали плоды их труда уже Советы. Детище некогда злого конкурента баронов Строгановых – Никиты Демидова – административно объединили с Билимбаевским заводом, ставшим доменным цехом шайтанцев.
Строгановское здравомыслие сыграло с предприятием злую шутку, законсервировав его маленьким кусочком самодовлеющего майората, где относительно современные паровые и электрические машины движут деревянные поршни воздуходувки и подъёмные краны середины прошлого века. Ещё до революции выплавка чугуна шла на спад – не было спроса. Красной же стране маленькие кусочки и вовсе не нужны – она делает ставку на гигантов.
Когда-то один из крупнейших в России, Билимбаевский доменный завод не попал в планы реконструкции первых пятилеток, как маломощный, и был отнесён к местной промышленности. В 1933 г. погасла домна, производство перепрофилировали в труболитейное. Рядом выросла шлаковатная фабрика, впервые в СССР освоившая выпуск промышленного утеплителя. Сырьём сначала были отходы домны, а потом – залежи шлаков из двухсотлетних отвалов.
Сейчас имя Георгия Марсакова подзабыто, а тогда гремело и прославлялось. Он воплотил в жизнь идею хлебозавода-автомата с кольцевым конвейером – таковые кружились в Москве и Ленинграде. В перенаселённых городах проблема продовольствия стояла весьма остро, и высокопроизводительная технология была сродни манне небесной. Инженера-самородка наградили орденом Ленина; казалось, теперь ему открыты все двери. Но неожиданно Марсакова отправили в захолустный Билимбай: то ли дав шанс внедрить свои идеи в новой отрасли, то ли сослав «неудобного» спеца с глаз долой. Так или иначе, преобразить укоренившийся в веках завод у Георгия Петровича не вышло, он больше теорией занимался. Среди прочего разработал альтернативный проект мариупольской «Азовстали» с кольцевым производственным процессом. Ну а билимбаевцы продолжали отливать тройники, угловые сегменты и прочее в землю, как завещано предками.
Спокойствие кончилось в 1937 г. Редкостно кровожадные, даже по меркам этого весёлого года, репрессии катком прошлись по руководству и промышленности, и посёлка, и района. Среди прочих арестован Н. А. Белоусов – директор труболитейного завода, в тяжелейших условиях державший его на плаву с 1923 г. Не пожалели пули последнему настоятелю Свято-Троицкой церкви. Заслужить гордое звание троцкиста в газете «Уральский трубник» оказалось совсем несложно:
Кучка троцкистов проводила свою вредительскую троцкистскую работу путём выезда на рыбалку, охоту и частых попоек
Несвоевременная фантастика
Летом 1941 г. чёрная волна неумолимо катилась к Москве. Настало время невиданной боевой операции – масштабной, предопределившей Победу… и наименее прославленной. Тысячи предприятий европейской части страны погрузились в эшелоны и эвакуировались на Урал, в Поволжье и Сибирь. Обыденной была ситуация, когда на один восточный завод переезжало два-три западных. Пошла в дело даже «местная промышленность». Шлаковатная фабрика стала домом для резинотехнического производства – завода №704 Наркомата радиопромышленности. Там выпускали заградительные аэростаты. А труболитейщиков уже в июле подчинили Наркомату авиационной промышленности (НКАП) – и это был не прогресс: предприятие просто остановили и превратили в площадку для более актуальных производств.
В августе прибыли первые сотрудники возглавляемого Алексеем Ивановичем Приваловым завода №468 НКАП. Его создали в октябре 1940 г. под влиянием тревожных вестей о немецких авиационных десантах: внезапно, красное войско уже совсем не лидер этого направления, как несколько лет назад. В тогда ещё подмосковном Бескудникове строили мебельную фабрику, а сдали завод парашютно-десантной экипировки – техники довольно экзотической, но всё же востребованной здесь и сейчас. Два других коллектива, сменивших Подмосковье на Билимбай, корпели над откровенными «вундерваффе». По всей видимости, полузаброшенный старинный завод в уральской глуши им выделили по остаточному принципу, не надеясь на какую-либо отдачу. Победу они действительно не приблизили, зато им принадлежало будущее.
Первый советский автожир КАСКР-1 «Красный инженер» оторвался от земли в 1929 г. Его создала группа энтузиастов, ведомая двумя молодыми да пламенными инженерами, двумя Николаями: Камовым и Скржинским. В способной к короткому взлёту и вертикальной посадке машине они видели корректировщик артиллерийского огня на войне и опылитель полей в мирное время. Камов, кстати, придумал само слово «вертолёт», в то время назвав им автожир. В 1940 г. он добился строительства «Завода винтовых аппаратов» №290 в Ухтомке, где совмещал кресла директора и главного конструктора. Его заместителем стал аэродинамик Михаил Миль. К началу войны они запустили в серию арткорректировщик А-7-3а и проектировали красивый автожир-прыгун АК.
Пять А-7-3а отправились в гущу Смоленской битвы. Миль выехал помогать артиллеристам с новой матчастью. 2 сентября автожиры дебютировали в боях Великой Отечественной, разбрасывая листовки над Ельней. За неполных два месяца выполнили около 20 вылетов, в основном ночью: А-7-3а работали связными и снабжали партизан. Днём пытались корректировать артиллерию, но зенитки быстро пристрелялись по тихоходным машинам. «Павуки летят» – качали головами наши; «Иваны мельницами воюют» – ржали немцы. Лётчики были недостаточно подготовленные, автожиры – «сырые» и неприспособленные к ночным полётам. К концу октября в авариях и от огня противника потеряли всех «павуков». Враг наседал, угрожая окружением, однако Миль смог организовать эвакуацию ремонтопригодных автожиров в Ухтомку.
Ещё более скромными успехами встретил войну коллектив Виктора Фёдоровича Болховитинова. Тот известен множеством интересных проектов, но в серию пошёл лишь консервативный ДБ-А – апофеоз развития бомбовозов типа ТБ-3. И серия-то была всего 12 машин, и гораздо больше ратных подвигов ДБ-А «прославился» загадочной гибелью Сигизмунда Леваневского. Заслуга Болховитинова не в «железках»: в творческой атмосфере его конструкторского бюро (КБ) выкристаллизовались многие выдающиеся инженеры, называвшие своего начальника не иначе как «патрон». В 1939 г. Болховитинов возглавляет новый завод №293 в Химках. Туда стекаются молодые специалисты, в том числе и выпускник Московского Авиационного института Александр Березняк. Юного руководителя бригады механизмов (тогда инженеров с «вышкой» было мало, и они зачастую со студенческой скамьи прыгали сразу на руководящую должность) вскоре осенила идея самолёта-ракеты.
Мысли о ракетопланах витали в воздухе, но Березняк одним из первых решил поставить жидкостный ракетный двигатель (ЖРД) на боевую машину – истребитель-перехватчик. За пару минут прожорливый «горшок» опустошит топливные баки маленького фанерного самолётика, и всё же успеет вывести его на огромную скорость и высоту: если хорошо организовать наведение на вражью птицу, то времени хватит и на атаку. Одну атаку. А садиться надо уже по-планёрному. Березняк «зажёг» своей авантюрой старших товарищей, в первую очередь, Алексея Исаева – горного инженера, буквально выгрызшего себе место в авиации, которой вдруг увлёкся. Борис Черток, изрядно отработавший электротехником на авиазаводе в Филях, взял на себя всю электрическую часть и критически важную наземную систему наведения; Михаил Мишин помогал с установкой вооружения.
Чертоку и Исаеву предстояло интегрировать ЖРД в самолёт, но чтобы создать сам мотор, у них не было ни знаний, ни опыта. А имелись таковые только в НИИ-3 – наследнике легендарных групп ракетных энтузиастов: московской ГИРД и ленинградской ГДЛ. Но сталинские репрессии нокаутировали институт: расстреляны его руководители Г. Э. Лангемак и И. Т. Клеймёнов, брошены в лагеря ведущие инженеры В. П. Глушко и С. П. Королёв. В отсутствие Глушко разработкой ЖРД руководил Л. С. Душкин – по общепринятой версии именно он в п��ре с начальником отдела А. Г. Костиковым строчил ложные доносы. Душкин с энтузиазмом взялся за дело и вскоре поставил двигатель на стенд — правда, тот недодавал тяги и регулярно взрывался. Но хотя бы существовал, в отличие от топливного турбонасоса, который НИИ-3 откровенно завалил. Исаев догадался заменить его на шар-баллон со сжатым газом, буквально выдавливавшим горючее и окислитель из баков в камеру сгорания. Удовлетворённый законченным за полночь проектом вытеснительной системы инженер уснул, а разбудило его радио, трагическим голосом Молотова возвестившее о начале войны.
Птички с балкенкройцами шарились по тылам, прорываясь и к Москве. В ином случае мечту Березняка положили бы под сукно, дабы не тратить на неё тающие в условиях войны силы. Не готов двигатель, нет аппаратуры наведения – «вундерваффе», очевидно, придётся доводить годами. Но в отчаянной ситуации хватаешься за соломинку – из всех тем КБ Болховитинова только ракетный перехватчик и выжил. За неделю добили эскизный проект, за два месяца построили самолёт, правда, без мотора. В сентябре БИ (Березняк-Исаев aka ближний истребитель) совершил 15 планирующих полётов, показав, что после выключения двигателя он сможет спокойно вернуться на базу. Только выключать было ещё нечего.
Погорельцы с запада
Камов отправляется в Билимбай, прихватив свою семью, жену и детей Миля и пару руководящих работников – тоже с семьями. Вернувшийся с фронта Миль готовит к дальней дороге весь завод. Эвакуируется и Привалов. У него в коллективе находится «жучок», некий «начальника филиала Г.», который целый вагон забил личным скарбом, включая рояль и пианино. Этот Г., видимо, организовывал эвакуацию и сделал сие отвратительно: многим работникам не дали транспорта до станции, в Бескудникове побросали кучу заводского имущества. Так и поехали.
16 октября, в разгар «московской паники», нарком авиапрома А. И. Шахурин вызвал Болховитинова и главного инженера завода №293 Волкова и тотчас отправил их в Билимбай – готовить промплощадку. На Урал они по осеннему бездорожью добирались 15 дней, не предупредив почти никого из подчинённых. Те сидели в неведении: начальство просто пропало. Сбежали? Струсили? И Березняк куда-то запропастился. Приказа об эвакуации всё нет, а немцы атакуют уже Лобню и Крюково — решительный марш-бросок, и они ворвутся в Химки! Старый комсомолец Исаев взял ситуацию в свои руки. Сжечь завод, взорвать мост через Москву-реку и, вооружившись заготовленными для БИ пулемётами, уходить в леса – такие подвиги он предложил Чертоку. Тот согласился и даже попросил жену подрезать пальто, дабы не мешало бегать, но будучи человеком менее авантюрным, решил узаконить партизанщину через парторга – на том патриотический порыв советских инженеров и закончился. Жена Чертока, видимо, что-то понимала, ибо не стала портить пальто. 25 октября поезд с имуществом завода №293 тронулся со станции Химки, одним из последних покинув столичный регион.
Коллективы Камова и Привалова тем временем подъезжали к Билимбаю. Орду инженеров поначалу разместили в Свято-Троицком храме и постепенно «уплотняли» ими местных. К 7 ноября добрались и химчане. Население Билимбая за счёт «беженцев» выросло вдвое. Ещё через несколько дней прибыла последняя группа работников завода №293 во главе с Березняком. Выехали-то они как раз первыми: Болховитинов подозревал, что его путь на Урал затянется, и отправил «запасной авангард», коему предстояло встречать эвакуированных, если он сам не успеет. Но эшелон еле полз. Оделись все почти по-летнему – в Москве ещё было тепло. Березняк щеголял в демисезонном пальто и фетровой шляпе. Ехали на открытых платформах с трофейной техникой. В пути лили дожди, за Казанью ударили морозы. Вид у «авангарда» сделался настолько жалкий, что на станциях их принимали за пленных немцев. До Билимбая Березняк добрался с отмороженными ушами.
Болховитинову и Привалову достались «строгановские» цеха, а Камову – Свято-Троицкая церковь, тут же прозванная «собором билимбайской богоматери». Там на полу расставили станки, а чтобы сполна использовать высокое сооружение, сделали антресоли. Пожалуй, наименее тяжело эвакуацию пережили приваловцы: у них и изделия попроще, и филиал появился ещё летом, застолбив сравнительно «живые» локации. Химчанам пришлось куда хуже. Борис Черток был убеждён, что засунули их на безнадёжно заброшенный завод:
Окна выбиты, рамы выломаны. Ни ворот, ни дверей мы не увидели. Вагранки и ещё какие-то литейные сооружения забиты «козлами». На дворе и под дырявой крышей груды окаменелого на морозе шлака и тонны всяческого металлолома
Особенно трудно было очистить здание от мусора – этот участок возглавил Исаев, в комсомольской юности строивший «Магнитку». Остальные стеклили, плотничали, тянули проводку – «белоручек» не было, многие инженеры имели за спиной пролетарский опыт. На первом этаже размещались станки, на втором – сборочный цех, КБ и лаборатория. На берегу пруда сварили из стальных труб стенд, в коем предстояло разместить фюзеляж БИ для огневых испытаний двигателя. В декабре температура упала до -40°С, а кучу тонкой работы в рукавицах не сделаешь. К Новому году стало полегче: восстановленная котельная дала в цеха тепло.
Аборигены не питали большой любви к столичным голодранцам и еду меняли исключительно на вещи, нередко обманывали. Те, у кого были дети, получали талоны на водку – за них у местных «покупали» молоко. Березняк отдал свою моднявую шляпу какому-то татарину за мешок перемёрзлой картошки. Шестилетняя Таня Камова пасла за молоко корову, её любимую куклу Маньку продали за два кило муки. Однажды девочка недомыла картошку – вода была ледяная – и испортила суп, где кроме бульбы были только свекольные листья. Обед давали в бараке, который инженеры нарекли рестораном «Большой Урал»: 600 граммов хлеба и две тарелки «билимбаихи» — вываренной чёрной лапши. Несмотря на полуголодное существование, ели эту дрянь с крайней неохотой.
Клиенты «ресторана» несколько иначе взглянули на превратности своей судьбы, когда в Билимбай прибыл Архип Люлька со товарищи – пионеры отечественных турбореактивных двигателей (ТРД). Свои изыскания они вели на ленинградском Кировском заводе, а когда началась Блокада, были эвакуированы в Челябинск. Задел по ТРД пришлось бросить: Люлька закопал чертежи и готовые детали в подвале цеха Кировского завода, километрах в четырёх от линии фронта. В Челябинске ленинградцы дорабатывали воздуховоды танков и авиадизелей, но недолго. Военные получили сведения о немецких «вундерваффе» и на всякий случай вытащили из-под спуда отечественные. Специалистов отправили к Болховитинову, однако компрессоры и турбины технологически гораздо сложнее, нежели фанерные самолёты и автожиры – для кустарных условий Билимбая задача оказалась непосильной. Зато, похоже, Люлька под неё смог вытащить оставшихся в Ленинграде коллег: Борис Черток сядет за мемуары через полвека, и даже тогда у него между строк будет сквозить ужас от воспоминаний о переживших Блокаду людях. Мерзотную «билимбаиху» они съедали до последней капли и ни одной крошки хлеба не оставляли.
Не вкусив смертельного голода, погорельцы хлебнули всего понемножку. Местных мужиков забрали на фронт, оставшимся женщинам, старикам и детям нечем топить «уплотнённые» дома. Приезжие организовали заготовку дров – не зря, ох не зря поколения Строгановых с такой любовью берегли свои леса. Промысел едва не обернулся бедой для Михаила Мельникова — молодого инженера завода №293, коему в Билимбай пришлось отправиться вместо пятого курса МАИ. Однажды он с местными детьми притащил бревно и собирался тут же его и распилить. Но, надвигая бревно на пилораму, потерял сознание от усталости, при этом продолжал держаться за деревяшку, которая затягивала его к работающей пиле. Ребята едва успели оттащить Мельникова. Не все дети выдерживали взрослые невзгоды: у Миля умерла новорождённая дочь и пятилетний сын. Мать Чертока насмотрелась на смерть – она работала медсестрой. Когда под Свердловском вспыхнула эпидемия сыпного тифа – поехала, не раздумывая. Заразилась, умерла. Стылая и голодная зима 1942 года, казалось, не кончится, пока не убьёт всех в этом проклятом посёлке. Но весна наступила. Она не могла не наступить.
Тернистый путь к весне
Приваловцы наладили выпуск подвесных кабин для По-2, всякой десантной мелочёвки, даже котлов для полевых кухонь. Не забывали они и о новом: подвеска Д-4 позволяла десантировать велосипеды, а рама ПГР-1 в сочетании с подвеской ДПТ-2 – перевозить под фюзеляжем ТБ-3 крупногабаритные грузы. Попутно точили корпуса мин и снарядов.
У Болховитинова запустили в производство сразу три БИ. Знакомить их с небом предстояло отозванному из московской ПВО Григорию Бахчиванджи. Юморной лётчик-испытатель быстро стал всеобщим любимцем. В конце января надо льдом заводского пруда впервые раздался рёв ЖРД — пока мотор никого не отправлял в небо, а лишь тщился сдвинуть с места закреплённый на стенде фюзеляж. Бахчиванджи запускал его сам, не с какого-то далёкого пульта, а прямо из кабины. Душкин устранился от доводки двигателя, прислав в Билимбай инженера Арвида Палло. Очередное испытание пришлось на день рождения Бахчиванджи, 20 февраля. И в этот день мотор взорвался. Сопло, вжикнув над головой Исаева, улетело далеко на пруд, а камера ударила по бакам и спинке пилотского кресла, вогнав лётчика лбом в приборную доску. Из разорванных трубопроводов захлестала азотная кислота. Бахчиванджи от химических ожогов спас кожаный реглан, а Палло кислотой плеснуло прямо в лицо. Кто другой мог и спятить от боли и ужаса, но отважный инженер сообразил вытащить лётчика из кресла и сам нырнул в сугроб. Шрамы от кислоты остались с Палло на всю жизнь, и только благодаря очкам он не ослеп.
Камовцы ремонтировали три автожира А-7-3а и медленно собирали АК. У них тоже был инцидент с жидкостью в лицо, но скорее комический. Жёны авиастроителей устраивались работать в организованный в здании школы детский сад, в столовую, однако вакансий на всех не хватало. К руководившему сборкой автожиров В. С. Морозову соискателем на должность маляра пришла его же супруга. Ну ладно, как раз надо нанести на машины тактические номера. Ольга Морозова повесила на шею банку с краской и принялась за дело, а в это время не заметивший её механик завёл мотор. Потоком от винта женщину повалило на землю, краска залила ей лицо и потом долго не сходила.
Вместе с немногочисленными взрослыми у Камова и Привалова за станками стояли юноши и девушки 14…15 лет из местного фабрично-заводского училища. Им не хватало роста: приходилось работать, стоя на ящиках. От усталости дети засыпали и иногда с ящиков падали – на такой случай на голову обязательно надевали ушанку.
Пламя весны
Выйдя из терминала екатеринбургского аэропорта Кольцово, вы сразу заметите БИ: его макет взмывает в зенит с высокой стелы. Памятник там не просто так, ведь в 1942 году именно в Кольцове начался штурм неведомого. Создатели огненной машины регулярно путешествовали между частями света: Билимбай ещё в Европе, а Свердловск уже в Азии. Странный самолётик без пропеллера привезли в Кольцово в конце апреля. Аэродромная братия неодобрительно кивала на вонь рыжих паров всепрожигающей азотной кислоты. Когда начались пробежки, старые авиаторы совсем погрустнели: вместо благородного «поршневого» рокотания «пламенное сердце» орало дурниной. Бахчиванджи придумал остроумную замену традиционной фразе «от винта». Перед запуском мотора он символически командовал: «от хвоста!». Техника суперсекретная, но желающих посмотреть на чудо-юдо собирались сотни. 15 мая лётчик сел в кабину, опробовал рули, сказал свою коронную фразу и включил зажигание. Впервые советский человек отрывался от земли с ракетным факелом за спиной. Огня хватило на 65 секунд: БИ взлетел на 840 м и достиг 400 км/ч. Принципиально других высот и скоростей, когда ЖРД раскроет всё своё могущество, пилоты прождали без малого 20 лет, но тот, кто навсегда останется первым, не забыл отдать должное «нулевому»:
Без полёта Григория Бахчиванджи, может быть, не было бы и 12 апреля 1961 года
Инженеры Болховитинова заразили энтузиазмом соседей. Привалов переделал противотанковое ружьё ПТРД под «жидкий порох». Керосин и окислитель впрыскивались за снаряд всё время, пока он шёл по стволу: давление в стволе при этом оставалось таким же, как от обычной гильзы, но поддерживалось постоянным, резко увеличивая начальную скорость снаряда. Работа оказалась перспективной, однако совсем не по профилю, посему её передали другим предприятиям.
В Кольцове испытали и «ракетный парашют». Его купол небольшой площади дополнили твердотопливные заряды от «катюшечных» снарядов РС-132. Они зажигались в последний момент перед касанием, обеспечивая мягкую посадку. Идея парашютно-ракетной системы нашла применение уже после войны – в том числе, на спускаемых аппаратах наших космических кораблей, начиная с «Восходов». Не только БИ торил тропу на орбиту.
Миль сделал реактивный гранатомёт под снаряд РС-82 и сам взялся его испытать. Вертолётчик-гранатомётчик впервые шмальнул в феврале 1942 г.: Миля оглушило, слегка контузило и всего закоптило. Всё могло кончиться и печальнее, если бы один из собравшихся на почтительном расстоянии военных перед выстрелом не догадался с головой накрыть Михаила Леонтьевича полушубком. «Базуку» дооснастили щитком, работала она неплохо, однако генералов не заинтересовала.
Погасший факел
Не шибко военные интересовались и автожирами, сочтя применение А-7-3а под Ельней неудачным. Отремонтированные в Билимбае машины привезли в Ухтомку, но там аэродром под картошку перекопали. Их начали-таки облётывать и быстро побили, окончательно подорвав реноме «павуков». Камов предлагает А-7-3а в роли ночного бомбардировщика, но По-2 в этом качестве вполне устраивает военных, в отличие от автожиров… и их конструктора. Заместитель наркома обороны генерал-полковник Н. Н. Воронов даже требует привлечь Камова к суду. Его с трудом «отмазал» А. С. Яковлев – в то время заместитель Шахурина.
Болховитинов в менее скользком положении, но триумф БИ не остановил потери интереса к нему. Инициатива в воздухе ускользает от немцев, и рейды по тылам, которым только и мог помешать хлопотный ракетный истребитель, в течение 1942 г. сходят на нет. А проблемы БИ встают в полный рост. Его наземное обслуживание сложно и опасно, запуск двигателя сродни игре в русскую рулетку, а в отсутствие автоматического наведения сверхскоростной самолёт не догонит и автожир. Под БИ «копают» Душкин и Костиков, создающие свой реактивный перехватчик. Хлебнув горюшка с душкинским двигателем, Болховитинов и Исаев наводят мосты с Валентином Глушко. Это непросто, ведь главный идеолог советских ЖРД – на тот момент бесправный узник казанской «шараги».
Живут эти зэки лучше нас. У них есть стенды, лаборатории, производство, о которых мы и мечтать не смеем. Охраняют их так, что откровенного разговора о жизни не получилось. Но зато и кормят намного лучше, чем нас, свободных. Самое главное – двигатели у них работают куда надёжнее
Получись откровенный разговор, едва ли Алексей Исаев стал бы завидовать небу в клеточку. Но и неоткровенных хватило, чтобы определить его дальнейшую стезю. Болховитинов выбор поддержал, сконцентрировав Исаева на доработке двигательной установки. Чертока же он вскоре после первого полёта БИ отправил в столицу на поиски «радистов», способных решить проблему наведения. В Билимбай Борис Евсеевич уже не вернулся. Люлька получает производственную базу в Москве и даже совершает крайне рискованный полёт за своими материалами в блокадный Ленинград. Реэвакуация ещё не началась, но специалисты тянутся на запад, ближе к научным центрам, где уже относительно безопасно и можно решать задачи.
Экземпляр БИ, который первым слетал в неведомое, больше не летал уже никуда – проливавшаяся при пробных пусках и пробежках азотная кислота настолько проела деревянную конструкцию, что самолёт пришлось списать. Испытания возобновились лишь в январе 1943 г. на двух других машинах. На седьмой полёт 27 марта намечено достижение максимальной скорости. После традиционного «от хвоста!» Бахчиванджи дал полную тягу и взмыл в небо. Двигатель замолк на высоте около двух километров, БИ перешёл в горизонтальный полёт, а затем в крутое пике, из которого уже не выбрался.
Гибель обаятельного «Бахчи» потрясла натерпевшийся смертей Билимбай. Фанерный самолётик воткнулся в землю на огромной скорости и рассыпался на мелкие фрагменты, не дав ни малейшего шанса достоверно понять, что же с ним случилось. На заре реактивной эпохи потеря управляемости при волновом кризисе погубила немало пилотов. С приближением скорости полёта к скорости звука распределение аэродинамических сил резко меняется, и самолёт с «дозвуковым» обликом неодолимо затягивает в пике. Именно эта версия гибели Бахчиванджи считается наиболее вероятной, хотя она и не единственная.
После катастрофы был отменён выпуск войсковой серии БИ, а уже построенные машины испытывали в основном как планёры. Только на БИ-7 в 1945 г. дважды слетали с включением двигателя – нового двигателя конструкции Алексея Исаева. Не гибель Бахчиванджи поставила крест на работе: она уже шла по инерции, ибо стало понятно, что боевой ценности «супероружие» не имеет.
Камов, тщась спасти своё детище, писал отчаянные письма всем, кому мог, включая Василия Сталина. Поздно: в марте 1943 г. завод №290 расформировали. Миль, будучи классным специалистом в аэродинамике и динамике полёта, похоже, помогал Березняку – во всяком случае, он присутствовал при последнем полёте Бахчиванджи. Самая же полезная работа Михаила Леонтьевича в тот период касалась вовсе не «вундерваффе»: он много и успешно трудился над улучшением устойчивости и управляемости серийных боевых самолётов, живя разъездами между Билимбаем и Центральным аэрогидродинамическим институтом. В ЦАГИ его и направили. В свободные дни Миль возвращался на Урал, спасая архив ликвидированного завода, и одновременно готовил к защите кандидатскую диссертацию. Для Камова наступила чёрная полоса: его перевели в чувашский городок Козловка руководить конструкторским отделом заводика, который строгал десантные планёры и переделывал ленд-лизовские «Бостоны» в торпедоносцы. Остальным сотрудникам было предложено самим решать, как возвращаться в столицу и где там работать. По весне убыл и коллектив Болховитинова — завод №293 возвращался в Химки, дабы там продолжать эксперименты с БИ. Хотя Исаев почти пустил в Билимбае корни:
…В конце апреля или начале мая мы отплываем. «Ехать, так ехать, – сказал попугай, когда кошка тащила его за хвост». Я бы предпочёл ехать осенью, собрав хотя бы урожай со своего огорода. Но, как видно, не судьба. Еду с легким страхом. Денег у нас – только долги. Всего имущества рублей на 300, если найдётся охотник [купить] швейную машинку, которую мы тщетно продаём всю зиму…
Птенцы гнезда билимбаева
Будущее коснулось Билимбая целой плеядой уникальных людей. Спустя годы, оглядываясь назад с острия технического прогресса, они, наверное, вспоминали рёв первого ЖРД у подножья старинного заводика и не верили. Германия ещё не капитулировала, когда на поиски ракетных трофеев в её захваченную часть отправились Болховитинов, Черток, Исаев, Мишин, Палло. Болховитинов, впрочем, пробыл там недолго, да и из «хардового» проектирования вскоре ушёл. Он преподавал в Военно-воздушной академии имени Жуковского, заведовал кафедрами, вёл исследования по боевой эффективности и перспективам развития авиации — самым фундаментальным и при этом наименее поддающимся формализации областям знаний о самолётах.
Остальные в сотрудничестве с «трофейными» немецкими инженерами создали институт RABE, где осваивали задел по «Фау-2». Однажды туда приехал Королёв – эта встреча определила всю их дальнейшую жизнь. Мишин стал ближайшим сподвижником Сергея Павловича, а после его смерти – преемником. Суровую школу Билимбая прошёл и Константин Бушуев — будущий заместитель Королёва, ведущий конструктор космических кораблей, советский технический директор программы «Союз-Аполлон». Хватило космоса и на долю Арвида Палло. Мельников отвечал за двигательные установки, Черток – за вообще всё электрическое: от приводов до систем управления и наведения. В ОКБ-1/ЦКБЭМ/«Энергии» он пережил трёх главных конструкторов, а выйдя на пенсию, написал шикарные мемуары «Ракеты и люди». Алексей Исаев возглавил двигателестроительную «фирму», ныне известную, как Конструкторское бюро химического машиностроения, разумеется, его имени. Его движки стоят на космических кораблях, баллистических ракетах подводных лодок и много на чём ещё.
Березняк в Германию не попал, но с немцами познакомился, когда группу авиационных спецов добровольно-принудительно вывезли в посёлок Иваньково на берегу Московского моря. Несколько лет спустя немцы уехали, а Березняк остался, занявшись крылатыми ракетами. В рамках темы «Спираль» он немного поработал и на космос. ГосМКБ «Радуга» имени А. Я. Березняка и сейчас продолжает его дело. Архип Люлька создал первый турбореактивный двигатель советской конструкции, который стал далеко не последним его детищем. Моторы «АЛ» помогли покорить небо множеству самолётов; особенно тесно Люлька сотрудничал с П. О. Сухим. На долю Миля и Камова хватало непонимания и препон, но они всё преодолели и основали две вертолётные «фирмы» мирового уровня. Привалов по возвращении в Бескудниково летом 1943 г. ничего нового не основал. Он «всего лишь» руководил ОКБ-453, впоследствии КБ «Универсал», до 1987 года – в течение 47 лет! – создавая всё новые и новые образцы экипировки воздушно-десантных войск.
С 8 мая 1944 г. Билимбаевский завод выдаёт мирную продукцию – чугунные трубы. Маленькое производство недолго оставалось самостоятельным: в 1955 г. его вновь подчинили «Шайтанке» — Первоуральскому Старотрубному заводу. В 1973 г. уже Старотрубный стал подразделением Новотрубного, а цеха в Билимбае закрыли. Что там было дальше – сложно сказать; если у комплекса и имелся хозяин, то не очень рачительный. Лет десть…пятнадцать назад в наименее раздолбанных корпусах гнездились гастарбайтеры, нелегально шившие вроде бы обувь. Хозяева новых крепостных, в отличие от Строгановых, на культуру плевали с высокой колокольни – так что даже реставраторы до поры не могли попасть во все помещения на обмеры.
Резинотехнический завод №704 реэвакуировался последним – в 1946 г. Его место сразу занял Завод теплоизоляционных материалов. Наследник довоенной шлаковатной фабрики прошёл сквозь все невзгоды и продолжает работать до сих пор. А по другую сторону Билимбаевки разлагаются на плесень и липовый мёд под чуткой государственной охраной бренные останки завода Строгановых. Среди них – выстроенный при Софье из кирпича основной корпус. Во времена оны в нём располагался доменный цех и кричные молоты, а в следующем веке нащупывали черты будущего коллективы Привалова и Болховитинова. Столь же печален видок и у бывших складов, в коих с 1862 г. работал театр – возможно, первый на Урале. А между ними – руины без крыши, что выглядят постарше всего остального, но на самом деле это цех труболитейного завода, построенный уже при Советах.
В марте 1924 г. в театре сошлись в публичном диспуте представители Екатеринбургской патриархии и райкома партии: религия против науки. Наука в зрительском голосовании победила, хотя и не разгромно. А потом время дискуссий кончилось. Свято-Троицкая церковь была закрыта в 1934 г., в ней разместили клуб труболитейного завода, после войны – кинотеатр, затем дом культуры. В 1994 г. здание вернулось в лоно религии, уже без колокольни и высокого центрального купола, но даже такой «пенёк» смотрится величественно.
Особенно загадочен символ Троицы, украшающий фронтоны. Лучезарная дельта в православной традиции не распространена и ассоциируется скорее с масонами. Правда, глазик в треугольник не вписан. А жаль – для саги в четверть тысячелетия напрашивается столь же вечный зритель. Это ведь вполне кинематографический сюжет: размеренное повествование об изнурительном труде и удалом веселье, о новшествах и архаике, спокойном и аккуратном строгановском порядке – и когда кажется, что оно подошло к концу, следует финальный твист, краткая и яркая вспышка, которой будущее одарило это захолустье. Пролетели титры, в зале зажигается свет… а может, всё-таки будет продолжение?
Источники
Акифьева Н. В. Билимбай: от эпохи Строгановых до наших дней. Екатеринбург: Банк культурной информации. 2008
Черток Б. Е. Ракеты и люди. От самолётов до ракет. М.: РТСофт. 2013
Иванов А. В. Горнозаводская цивилизация. М.: АСТ. 2014
Долгов А. В., Крапивин М. А. Билимбай. Архитектурное наследие города-завода. Екатеринбург: УГАХУ. 2020
Федосеев С. Парашютно-десантная техника «Универсала» // Техника и вооружение. 2010. — №№8, 9
Швыдкин А. «Ухтомка». Первое рождение // МИровой вертолёт. 2025. — №1
Берне Л., Плотников В. Первым всегда трудно // Крылья Родины. 2006. — №11. 2007. — №1.
Миль Н., Миль Е. Неизвестный Миль. М.: Яуза. 2017
Исаев А. М. Первые шаги к космическим двигателям. М.: Машиностроение. 1979
Булгаков А. Наследник древних мастеров // Уральский следопыт. 09.2023
Иллюстрации Wikimedia Commons, pastvu, авиару.рф, РГАНТД и из архива автора
Автор: Иван Конюхов
