Последняя Нобелевская премия по экономике устроена вокруг двух больших вопросов. Первый: почему технологический прогресс человечества так долго топтался на месте и даже при наличии локального роста не мог развиваться в более быстром темпе, хотя важные открытия и вполне сложные технологии появлялись задолго до промышленной революции.
Второй вопрос: почему после промышленного бума экономическое развитие стало не серией отдельных прорывов, а устойчивым движением вперед, в котором новые технологии постоянно порождают следующие.
В конце прошлого года лауреатами премии стали сразу три человека: Джоэль Мокир, Филипп Агион и Питер Хоуитт. Мокир получил половину премии за выявление предпосылок устойчивого роста через технологический прогресс, Агион и Хоуитт — вторую половину на двоих за теорию устойчивого роста через созидательное разрушение.
В этот раз премия получилась не за инновации: исследование отвечает на поставленные вопросы о загадке стагнации прогресса и текущей общемировой экономической модели. Сегодня я ненадолго остановлюсь на первой части и сделаю упор именно на вторую, чтобы мы могли лучше понять, как работает механизм бесконечного прогресса, который уже не остановить.
Подробности о премии
13 октября 2025 года Шведская королевская академия наук присудила Премию по экономике памяти Альфреда Нобеля Джоэлю Мокиру, Филиппу Агиону и Питеру Хоуитту. Официальная формулировка — «за объяснение инновационно-обусловленного экономического роста». Далее в кавычках приведены официальные формулировки в переводе.
Джоэль Мокир отмечен «за выявление предпосылок устойчивого роста через технологический прогресс», то есть за объяснение того, почему человечество так долго не могло войти в режим самоподдерживающегося развития.
Филипп Агион и Питер Хоуитт получили награду «за теорию устойчивого роста через созидательное разрушение» — модель, которая показывает, как новые технологии вытесняют старые и за счет этого поддерживают движение экономики вперед. Трое исследователей составили цельную научную конструкцию.
Часть I — почему мир так долго не выходил на устойчивый рост
Примерно до XIX века в мировой истории не наблюдалось устойчивого роста прогресса. Проводились исследования, делались открытия, случались импульсные, но мощные технологические сдвиги. Однако длинная доиндустриальная история знала заметные научные и технические прорывы и при этом почти полное отсутствие устойчивого роста дохода на душу населения.
В обосновании к премии в качестве примеров изобретений приведены тяжелый плуг, ветряные мельницы, книгопечатание, микроскоп, термометр Галилея, ньютоновская механика, навигационная революция и прочие прорывные механизмы и принципы, повлиявшие на экономику и подход к труду в целом. Но вся эта россыпь новшеств сама по себе еще не выводила экономику на длинную траекторию развития.
Существовал парадокс: после короткой вспышки развития прогресс снова намертво вставал или тек с очень медленной скоростью. В результате большая часть человеческой истории выглядела как чередование затяжной стагнации и недолгих подъемов.
Согласно исторической ретроспективе Мокира, несколько ключевых периодов истории дали заметное оживление развитию, но все в итоге выдохлись. Сюда он отнес ренессанс в Италии XV–XVI веков, Швецию эпохи великодержавия XVII века и Голландию золотого века.
В те эпохи не было дефицита великих изобретателей, научной базы, ресурсов или подходящих технологий. Проблема заключалась в том, что не случилось культуры взаимодействия науки и прикладной техники
Перелом случился в момент, «когда теоретическое знание и практические навыки перестали существовать раздельно и вошли в продуктивный цикл». Под «продуктивным циклом» имеется в виду замкнутая цепь, в которой теоретические знания начинают регулярно превращаться в рабочие технологии, а успех созданных технологий, в свою очередь, подталкивает дальнейшее накопление знаний.
Просвещение (как массовое явление) создало более открытую научную среду, общие методы и язык, благодаря которым знания вышли из узких интеллектуальных кругов и начали распространяться в мир ремесленников, механиков и производителей.
За дело взялись люди, способные прочитать чертеж, масштабировать модель, собрать оборудование, наладить его и потом еще долго улучшать через десятки мелких доработок, тогда как в прошлом на такое были способны только ученые. Говоря проще, появились квалифицированные практики, которые могли на базе сложной технологии ее дорабатывать и внедрять.
Примером служит британская промышленность конца XVIII века: сложные машины требовали большого пула механически грамотных работников — часовщиков, приборостроителей, кузнецов, слесарей, мельничных мастеров, плотников, рабочих по металлу. Людей, которые понимали, как связаны детали, умели работать по схеме и могли доводить новое устройство до состояния, пригодного для массового использования.
Немаловажно, что революция в станкостроении опиралась на технологии точного измерения, выросшие из навигационных и астрономических инструментов. То есть знание перешло в инструменты, инструменты — в машины, а машины — в новые отрасли.
Но одних рабочих с квалификацией мало, есть и второй фактор: общество должно было в большей степени принимать перемены, а не защищать любой ценой старые ренты и привычные формы производства
Почти любая серьезная инновация била по чьим-то навыкам, репутации, оборудованию, монопольному положению или цеховым привилегиям и потому встречала сопротивление. Громких примеров немало: запреты на новые машины, давление со стороны гильдий, травля изобретателей, луддитские выступления, а также сопротивление новым идеям даже со стороны самих практиков и ученых. В этом смысле «принятие перемен» означает ситуацию, в которой новые технологии уже могут распространяться по обществу, даже если они разрушают существующие ренты.
В промышленную революцию перелом прогресса стал первым случаем, когда рост перестал выдыхаться после стартового ускорения. И тут на сцену выходит механизм, который в метафорическом смысле можно назвать вечным двигателем экономики.
Часть II — концепция созидательного разрушения
С историей разобрались: появились новые условия и много машин, а также люди, способные их понимать и обслуживать. И вслед за экспоненциальным ростом прогресса возникло новое явление, которое наши лауреаты назвали «созидательным разрушением».
Его смысл в том, что настоящее развитие экономики не укладывается в привычную схему «к старому добавили еще что-то полезное». Новый продукт или новая технология обычно оказываются более сильной заменой того, что было раньше. Если одна фирма находит более эффективный способ производить товар, старая технология не остается в системе на равных правах — она начинает проигрывать по цене, качеству или скорости, а вместе с ней теряют стоимость и прежние вложения: оборудование, навыки, рыночные позиции, налаженные схемы сбыта. Один игрок делает шаг вперед и на время получает преимущество: его товар лучше, производство дешевле, а позиция на рынке крепчает, вплоть до монополии.
Здесь и вступаем в силу принцип созидательного разрушения — наличие лидера с сильным продуктом мотивирует других игроков инвестировать в R&D, чтобы превзойти и занять его место, получив сверхприбыли, опять же на время.
Получается цепочка: инновация дает прибыль, прибыль притягивает новых претендентов, новые претенденты приносят следующее улучшение, а оно уже бьет по вчерашнему победителю. Экономика растет не потому, что в ней однажды появилась удачная технология, а потому, что ни одна удачная технология не может слишком долго чувствовать себя в безопасности: рано или поздно механизм, за счет которого пришел новый лидер, обернется против него же.
Классически экономику и ее развитие понимали как сумму полезных новшеств (благ), которые накапливались друг к другу как проценты на депозите. Теперь у нас есть новое понимание — беспрерывный экономический рост обусловлен постоянным вытеснением и перехватом рынка. И не за счет недобросовестной борьбы, а благодаря новым, более конкурентным технологиям.
В этой модели у лидера почти неизбежно появляется двойной интерес. С одной стороны, он сам когда-то вырос за счет удачной инновации. С другой — как только лидерство достигнуто, следующая волна обновления начинает угрожать уже ему. Новый конкурент может не просто откусить часть рынка, а обесценить то, во что действующая фирма уже вложилась: технологии, оборудование, каналы сбыта, организацию производства, накопленную прибыль. Поэтому после победы главный стимул меняется. Вчерашний претендент хотел сдвинуть систему вперед, а сегодняшний лидер все чаще хочет замедлить момент, когда сдвинут уже его.
Отсюда вырастает важный вывод: проблема не в самой монополии как награде за успех, а в попытке превратить временное преимущество в долговечную защиту. Пока лидерство остается уязвимым, оно подталкивает фирмы к новым вложениям в исследования и разработки. Но если лидер может закрыться от следующего шага — через барьеры входа, удобные для себя правила или просто через отсутствие реальной угрозы со стороны новых игроков, — внутренний двигатель роста начинает работать хуже. Экономика теряет не только темп обновления, но и саму возможность регулярно заменять вчерашних лидеров новыми.
По Нобелевской премии становится видно, почему развитие нельзя свести к простой формуле «чем больше конкуренции, тем лучше». Слишком защищенный лидер действительно склонен успокаиваться: рынок уже у него, прибыль идет, и рискованное обновление перестает быть вопросом выживания. Но и обратная крайность не решает проблему автоматически. Если вход новых игроков слишком затруднен или слишком дорог, рынок внешне может выглядеть живым, а фактически оставаться закрытым. Рост в такой системе замедляется не потому, что исчезают идеи, а потому, что идеи все труднее превращаются в смену лидеров.
Именно поэтому сопротивление переменам в этой теории — часть самого процесса. Чем успешнее фирма сегодня, тем сильнее ее интерес отложить завтрашнее обновление. Победители хотят сохранить ренту, претенденты — перехватить ее, а устойчивый рост возникает только там, где ни одна из сторон не может надолго остановить эту борьбу.
Почему победители начинают тормозить прогресс
Кажется, что логичным ходом лидера будет постоянное улучшение собственного продукта и еще большие вложения в R&D, чтобы отвести от себя любую угрозу.
Но тут не все так просто: у лидера и нового претендента разные стимулы. Новый игрок борется за весь рынок, а лидер — только за прирост к уже имеющемуся положению, и он понимает, что конкурент может обесценить то, во что действующая фирма уже сделала огромные вложения: технологии, оборудование, каналы сбыта, организацию производства, накопленную прибыль. В итоге лидер всеми силами будет замедлять момент, когда его сдвинут с текущей точки.
Это можно описать как проблему монополий: внутренний двигатель роста начинает работать хуже, как только пропадает реальная угроза со стороны других игроков, от чего страдает экономика.
Если разрыв уже велик, более жесткая конкуренция не бодрит, а, наоборот, делает догоняющий рывок менее привлекательным. Выигрыш от инновации уходит далеко в будущее, текущая прибыль становится ниже, а путь к лидерству приходится проходить ступень за ступенью. А когда конкурирующая компания заметно отстает, ее стимулы развиваться могут серьезно упасть.
Инновации растут вместе с конкуренцией только до определённого предела
Сначала конкуренция оживляет рынок и заставляет фирмы бороться за технологическое лидерство. Но после некоторой точки эффект разворачивается. Чем больше становится рынков, где одни фирмы сильно опережают другие, тем слабее общий инновационный импульс. Поэтому зависимость между конкуренцией и инновациями принимает форму перевернутой U: слишком слабое давление снижает стимулы лидеров к развитию, слишком сильное — делает часть игроков безнадежными.
И чтобы оживить экономику, не получится просто сказать: дайте рынку больше патентов, больше конкуренции или больше субсидий на исследования, и рост автоматически ускорится.
В одном месте это действительно поможет, а в другом только усилит перекос. Благодаря исследованию нам теперь становятся более понятны настройки правил игры: где защищать инновацию, где открывать вход новым игрокам, а где учитывать, что лишняя поддержка гонки за лидерство может дать слишком дорогой и не самый полезный результат.
Почему эта работа оказалась нобелевского масштаба
С первой частью премии такого вопроса у меня, как у аналитика, не возникло: историческая ретроспектива объяснила природу длительного экономического застоя. А вот вторая часть открыла глаза на процесс сегодняшних дней, который мы безлико называем «технический прогресс»: поведение отдельных компаний связано в общую экономическую модель.
Для науки это был очень важный сдвиг.
Раньше разговор о росте часто велся на слишком общем уровне: экономика растет, знания накапливаются, технологии улучшаются. Здесь же впервые в центр были поставлены не только идеи, но и сама среда конкуренции, в которой одни фирмы вытесняют другие. Благодаря этому рост стало возможным изучать не как гладкий макроэкономический процесс, а как результат постоянной смены лидеров на микроуровне.
Не меньшее значение эта работа имеет и для общества, потому что она убирает иллюзию бесконфликтного прогресса. Экономика растет не в пустоте и не на чистом листе. Каждое сильное обновление означает, что кто-то выигрывает, а кто-то теряет: одна фирма захватывает рынок, другая теряет прибыль; одна технология становится новой нормой, другая отправляется в прошлое; одни навыки дорожают, другие начинают обесцениваться. Поэтому рост через созидательное разрушение всегда связан с напряжением — не только экономическим, но и социальным. Устойчивое развитие зависит не только от способности создавать новое, но и от того, может ли общество выдерживать разрушение старых рент, открытый обмен идеями и постоянную смену лидеров. Иначе говоря, эта теория важна не только для экономистов, но и для любого разговора о том, почему одни общества легче пропускают обновление, а другие начинают его тормозить.
В этом смысле Нобелевская премия 2025 года важна не только как признание отдельных работ о росте. Она собрала в одну картину сразу два уровня: исторический момент, когда мир наконец вырвался из режима редких и быстро затухающих рывков, и внутренний механизм, который после этого сделал развитие устойчивым. Прогресс здесь предстает не как цепочка случайных удач и не как плавное накопление полезных вещей, а как живая, конфликтная, но закономерная система, где движение вперед возникает из постоянного обновления самой экономической структуры. И, возможно, в этом главный смысл всей премии: она объяснила не просто почему рост важен, а почему современный мир вообще оказался способен расти так долго.
