Итак, в первой части мы разобрались, как телеграф в России вырос из дворцовой игрушки в государственную инфраструктуру, как Крымская война подстегнула его развитие и как депеша шла эстафетой через сеть станций. Теперь — собственно история про Владивосток.
Генерал-губернатор просит провод
У сибирского телеграфа есть конкретный отец-лоббист: генерал-губернатор Восточной Сибири Николай Николаевич Муравьев-Амурский. Тот самый, что присоединил к империи Приамурье. В начале 1859 года он подал наверх служебную записку: нужна телеграфная линия от Петербурга до Тихого океана. Логика железная — Россия только что закрепилась на Амуре, а управлять этими землями из столицы приходится с почтовым лагом в пару месяцев. В такой конструкции опаздывает вообще любое распоряжение.
Уже 15 марта 1859 года Александр II утвердил изыскания трассы — сначала от Казани до Иркутска, а дальше и до Дальнего Востока. Год спустя проект лег на стол императору, и последовало решение, которое я не могу не процитировать по смыслу: строить до Иркутска постепенно, по мере поступления денежных средств телеграфного ведомства.
По мере поступления средств. Вечная формула.
Но нет, стройка пошла на удивление бодро. То ли средств хватало, то ли нашлись дополнительные инвестиции. Смотрите на темп. В 1861 году заработала линия Казань — Тюмень: 1356 верст за сезон, и Тюмень стала первым сибирским городом на проводе. В августе 1861-го открылась станция в Перми, в декабре — в Екатеринбурге. В 1862-м провод дошел до Омска. В октябре 1863-го первую телеграмму принял Томск.
Про Омск сохранилась чудесная подробность. Историки описывают карту телеграфных линий 1862 года (она уцелела в Тбилиси — ее выписал себе командующий Кавказской армией, поэт Григол Орбелиани, соединявший в тот момент закавказскую сеть с общероссийской). Так вот, по этой карте от Москвы до Омска через Казань тянулась одна-единственная воздушная линия. А в самом Омске работал один телеграфный аппарат. Один!
Вся связь трети континента — один провод и одна железка с ключом. Когда мне в очередной раз рассказывают про недопустимость единой точки отказа, я вспоминаю Омск 1862 года. Ничего, работали. Резервный канал назывался «лошадь». А 1 января 1864 года случилась та самая иркутская телеграмма императору, с которой я начал статью, — с ответом через 17 часов.
Получается, что от записки Муравьева до действующей связи с Иркутском прошло пять лет. Через тайгу, болота и Сибирский тракт. Согласитесь, при уровне строительной техники тех лет темпы вполне себе рекордные.
Скрытый текст
Из чего состояла стройка? Технология была нехитрой, но обьемной. Сначала в лесу делали просеку, чтобы падающие деревья не рвали провод. Дальше ставили столбы — на них обычно шел местный лес, но были исключения. Столбы ошкуривали, смолили и вкапывали. На столб крепили крюки и фарфор в качестве изолятора. По фарфору — железная проволока, которую везли из-за Урала обозами. Через большие реки — либо кабельные переходы по дну, либо высоченные переходные мачты с проводами над судовым ходом. Каждые несколько десятков верст — станция: дом, батарейная, аппаратная, дежурные, лошади. Инфраструктура получалась не столько электрическая, сколько людская: сеть работала, пока вдоль нее жили люди, чинившие обрывы после каждой серьезной бури.
За Иркутском темп упал — там начинались места, где и тракта-то приличного не было. К началу 1868 года связь получили Чита, Нерчинск и Сретенск. А навстречу, с востока, уже шла другая стройка: еще в январе 1861 года Александр II утвердил Амурский телеграф — линию от Николаевска через Хабаровку к заливу Посьета, и к концу 1866-го она работала на всем протяжении, правда, как изолированный островок, сеть в себе. В ноябре 1870 года у Хабаровки подводный кабель через Амур соединил этот островок с сибирской магистралью — и Благовещенск с Хабаровкой оказались на прямом проводе с Петербургом. А 17 марта 1871 года, после постройки 60-верстной ветки от поста Раздольного, телеграф пришел и во Владивосток.
Линия Москва — Владивосток составила порядка двенадцати тысяч верст. Помним, что она была не единым куском, а частями, но все же на тот момент это самая длинная телеграфная линия в мире. Одна сибирская магистраль насчитывала 8330 верст.
И сразу выяснилось, что строили не зря. За первый год работы всей магистрали, 1872-й, ее 79 станций обработали 432 412 телеграмм. Больше тысячи депеш в сутки — в краю, где недавно единственным средством связи была почтовая тройка.
Один провод на всех
Магистраль тут же уперлась в пропускную способность. Один провод — это один канал: пока по нему идет депеша Петербург — Владивосток, все промежуточные станции на этом плече молчат в тряпочку. Очереди росли, и уже в 1876 году закончили подвеску второго провода от Казани до Иркутска. Апгрейд канала в чистом виде — и, как всегда с апгрейдами, через пару лет снова стало тесно.
Проблема была общемировой, и решали ее всем миром, причем решения до смешного напоминают то, чем занимаются связисты до сих пор. Ходов, если разобраться, всего три, и все три отработали еще на телеграфе. Следите за руками.
Ход первый — гнать по проводу два разговора одновременно в разные стороны. Это дуплекс: хитрая мостовая схема вычитает из принимаемого сигнала свой собственный передаваемый, и станция слышит только чужое. Компенсация собственной передачи — тот же принцип, на котором позже поедут телефонные дифсистемы и эхоподавление в любом современном модеме. Первые опыты с дуплексом ставил еще австриец Гинтль в 1853 году, но до надежной рабочей схемы идею довел американец Джозеф Стирнс только в 1872-м — и вот тогда дуплекс пошел по миру всерьез. Русский изобретатель Слонимский, между прочим, предложил схему одновременной передачи двух пар сообщений по одному проводу еще в 1858 году — за полтора десятилетия до того, как это стало мейнстримом; разновидность его метода, дифференциальный дуплекс, потом широко разошлась по телеграфии. А в 1874-м Эдисон довел идею до квадруплекса: два разговора туда, два обратно, четыре канала на одной железке.
Ход второй — убрать из канала самого медленного участника, то есть человека. Телеграфист с ключом выдает пару десятков слов в минуту, и быстрее его не разогнать. Аппарат Уитстона (предложен в 1858 году, широко пошел в дело с конца 1860-х) решил вопрос радикально: оператор заранее набивает депешу на перфоленте, а передатчик потом прогоняет ленту через себя с машинной скоростью — до 1500 знаков в минуту. Хороший морзист, как мы помним, ключом дает около 60–80 знаков. Пятнадцатикратный разрыв неутомимой железяки с кожаным оператором.
И ход третий — временное уплотнение. Его предложил француз Эмиль Бодо в 1874 году. Но как возможно реализовать TDMA в век механической связи?
Вы удивитесь, но — механически. Первым делом Бодо забрал у телеграфиста ключ и выдал взамен клавиатуру из пяти клавиш. Буква на ней — это аккорд: какие-то клавиши нажаты, какие-то нет. Пять клавиш, у каждой два состояния — пять бит на знак, привет коду барона Шиллинга. Телеграфист складывает аккорд и держит. Важный момент! Он ничего не передает — он подготовил букву и ждет.
А передает — распределитель. Представьте диск с контактными секторами, по которому бежит щетка, как стрелка по циферблату. Сектора розданы пяти телеграфистам. Добежала щетка до вашего сектора — за мгновение считала состояние ваших пяти клавиш, выстрелила их в линию и побежала дальше, к соседу. Щелкнул кадансник: аккорд ушел, отпускай, складывай следующую букву. На другом конце линии крутится точно такой же диск, строго в том же ритме, и раскладывает принятое по пяти печатающим приемникам.
Теперь смотрите, что произошло. У морзиста рука набирает каждую точку и тире отдельным движением с точным таймингом. Сигнал уходит в линию со скоростью руки, а линия большую часть времени попросту ждет между его движениями. Бодо придумал, как эти паузы утилизировать: линия работает в прежнем темпе, но теперь без простоев — в промежутки одного телеграфиста вклиниваются знаки четырех его соседей.
Конечно, это требует принципиально иного подхода к работе. Телеграфист мало того что читать умеет — теперь еще должен работать в такт, который задает ему аппарат Бодо. Поначалу это кажется каким-то ужасом, но, как показала практика, это не сложнее, чем играть в оркестре. То есть, вообще говоря, сложно, но реально обучить людей — и люди привыкнут. Кстати, именно с оркестром аппарат Бодо сравнивали чаще всего.
Экономика затеи простая. Дорогая часть телеграфа — не аппарат, а линия: тысячи верст столбов, провода и обходчиков. Аппаратура стоит на двух концах и на фоне трассы стоит копейки. Так что компромисс в виде смены из пяти телеграфистов-музыкантов окупался отлично — ровно по тем же причинам, по которым сегодня уплотняют старое волокно, а не закапывают новое.
Скрытый текст
Бодо доехал в Россию уже при Николае II — в 1904 году, на линию Петербург — Москва. Зато задержался в нашей стране надолго. Конструкция его аппарата оказалась настолько удачной, что аппараты Бодо дослужили в нашей телеграфии до середины XX века. А фамилия изобретателя вообще живет в каждом даташите — бод, единица скорости передачи, это он и есть.
Сутки на станции
С приходом телеграфа изменился сам характер жизни вдоль линии. В феврале 1873 года в Иркутске открылось отделение Международного телеграфного агентства, а осенью учредили и Сибирское телеграфное агентство. Вдумайтесь: новости в Сибири стали ежедневным товаром. Купец в Иркутске узнавал биржевые цены и европейские события с задержкой в часы — раньше, чем его дед узнал бы о смерти императора. Страна впервые начала жить в одном новостном дне. Ну, почти вся страна — до Камчатки и Сахалина провод доберется еще не скоро.
Пока мы не уехали дальше на восток, зайдем на минуту внутрь — на рядовую телеграфную станцию где-нибудь на сибирской магистрали. Чтобы вы лучше себе ее представили. Потому что сеть — это не карта с линиями. Сеть — это вот такие дома вдоль тракта.
Половину станционного хозяйства съедала батарейная. Никаких вам розеток: ток давали гальванические элементы, ряды стеклянных банок с электродами и раствором. Батарея — организм капризный: электролит испаряется и загрязняется, цинки растворяются, напряжение плывет. Дежурный обходил банки, доливал, чистил, заменял, и все это фиксировалось в журнале. В общем, классическая аккумуляторная.
Вторая половина хозяйства — бумага. Журнал входящих, журнал исходящих, служебная переписка, ленты, которые полагалось хранить, бланки, сургуч, номерники. Каждая депеша оставляла бумажный след минимум в трех местах. Ревизор, приехав на станцию, мог восстановить любой ее день по перекрестным записям — попробуйте сегодня добиться такой полноты логов от иной информационной системы.
Отдельной строкой в этой жизни шла гроза. Воздушная линия в тысячи верст — это гигантский проводник, собирающий атмосферное электричество со всей округи, наведенный разряд от которого прилетал прямиком в аппаратную. Ответ на эту угрозу появился практически вместе с самими воздушными магистралями, еще в 1840–1850-е. Первые же грозовые сезоны выжигали аппараты и лупили током телеграфистов, так что грозоотвод на вводе линии очень быстро стал обязательным.
Работал грозоотвод проще некуда. Представьте две металлические пластины, поставленные почти вплотную друг к другу — с зазором в миллиметр-другой, — но не соприкасающиеся. К одной пластине подключен провод линии, от второй уходит толстый проводник в землю, к закопанному металлическому листу или штырю. Все. Между линией и землей стоит крошечный воздушный зазор.
Теперь физика, она тут школьная. Воздух — это изолятор, но изолятор не абсолютный. Если напряжение между пластинами достаточно велико, воздух в зазоре не выдерживает и пробивается — проскакивает искра, и через нее течет ток. Вся хитрость в подборе зазора. Рабочее напряжение телеграфной батареи — десятки вольт, для него миллиметр воздуха непреодолим. Потому сигнал идет мимо, в аппарат, и грозоотвод ему не мешает.
А грозовая наводка — это тысячи вольт. Для нее зазор вообще не препятствие. Воздух пробивается, между пластинами вспыхивает искра, и весь заряд с грохотом уходит по короткой дороге в землю, вместо того чтобы прожигать себе длинную дорогу через обмотки аппарата и телеграфиста. По сути, это предохранительный клапан, только электрический: в штатном режиме наглухо закрыт, при опасном давлении открывается сам — и сам же закрывается, когда все стихло. Пластины, кстати, часто делали зубчатыми, гребенками: с острия искре сорваться легче, чем с гладкой поверхности, — клапан срабатывает раньше и надежнее.
Точную дату и автора первого телеграфного грозоотвода я, честно скажу, не нашел: конструкций было много, и появлялись они везде почти одновременно, у каждой администрации своя. Но грозу телеграфисты все равно не любили люто: разрядник спасал железо, а не сеанс связи. И в плохой день работу просто останавливали, заземлив линию наглухо — уже не через зазор, а напрямую.
Ну и обрывы, конечно. Буря, налипший мокрый снег, упавшая лиственница, подгнивший столб — и плечо умирало. Дальше задача станции была определить поврежденный участок с помощью переговоров с соседними станциями (у кого линия «звонится», у кого нет), выслать человека, найти, срастить. Летом верхом, зимой на санях и при любой погоде, кроме грозы. Обходчик с когтями и мотком проволоки был такой же частью канала связи, как провод и реле.
Вот так и жил телеграф XIX века.
Американцы идут навстречу
А теперь обещанная авантюра. Пока русские тянули провод на восток, американцы собрались тянуть его навстречу — с запада. Точнее, с востока через запад: из Сан-Франциско через Британскую Колумбию, Аляску, под Беринговым проливом, через Чукотку и Приамурье — в Москву.
Звучит как бред? В 1863 году это выглядело разумной идеей.
Дело в том, что главный конкурирующий проект — трансатлантический кабель — к тому моменту публично сел в лужу. Кабель 1858 года торжественно заработал, королева Виктория обменялась телеграммами с президентом Бьюкененом, а через несколько недель линия умерла: изоляция не выдержала. Прокладка 1865 года кончилась обрывом посреди океана. На этом фоне идея «обойти Атлантику посуху» — пусть и через Чукотку — смотрелась не безумием, а хеджированием рисков. Океанская кабельная техника сырая? Отлично, пойдем по земле, там все известно: столбы, провод, изоляторы.
Двигателем проекта был предприниматель Перри Коллинз, а деньги и организацию дал телеграфный гигант Western Union. Бюджет — 3 миллиона долларов. С российской стороны переговоры завершились в марте 1863 года соглашением с главноуправляющим почтовым департаментом графом Иваном Толстым. Россия при этом заняла жесткую позицию: на своей территории строим сами, американцам оставили только самый гиблый северо-восток — охотское побережье и Чукотку. Проект получил имя Collins Overland Telegraph, он же Русско-американский телеграф.
Насколько серьезно американцы относились к региону, говорит такой штрих: еще в 1856 году президент США назначил Коллинза торговым агентом Соединенных Штатов на Амуре. Так что к моменту переговоров это был не заезжий прожектер, а человек с официальным статусом и годами выстроенными связями в России.
В 1865 году партии строителей и изыскателей высадились по всему маршруту — в Британской Колумбии, на Аляске, на Чукотке, в Приамурье. Рубили просеки, ставили столбы, зимовали в ярангах и землянках. Изыскатели прошли и трассу от Чукотки к Якутску — по местам, где до них с инструментальной съемкой не ходил вообще никто. В составе экспедиции, между прочим, работал молодой Джордж Кеннан — тот самый, что позже прославится книгами о Сибири. Свою телеграфную одиссею он описал в «Кочевой жизни в Сибири», и это до сих пор отличная книга про то, как выглядит стройка века при минус сорока.
А дальше — развязка, достойная античной трагедии. В июле 1866 года конкуренты дожали Атлантику: пароход «Грейт Истерн» уложил новый кабель, и он заработал. Устойчиво и навсегда. Экономика сухопутного гиганта рухнула в один день: зачем гнать депешу через Чукотку, если через океан уже работает прямой канал?
Но вот забавная деталь, которая многое говорит про то время. Строители не сразу узнали об этом успехе конкурента! Еще почти год после пуска атлантического кабеля партии на Аляске и Чукотке продолжали рубить просеки и ставить столбы — новости до них просто не доходили. Люди строили линию связи, не имея связи. Такую иронию нарочно не придумаешь.
Официально проект закрыли в 1867 году, признав экономическим провалом. Western Union списала затраты. На местах остались тысячи столбов, склады провода, изоляторов и инструмента. Все это добро досталось местным жителям — в Британской Колумбии аборигены, по свидетельствам современников, строили из телеграфных материалов подвесные мосты.
И последний штрих. Весной того же 1867 года Россия продала Аляску за 7,2 миллиона долларов — в два с половиной раза дороже, чем Western Union потратила на несостоявшийся телеграф. Исследователи до сих пор спорят, насколько телеграфная экспедиция подтолкнула сделку, но одно несомненно: ее отчеты о территории, ресурсах и удобных маршрутах легли на американские столы очень вовремя. Так что для них все было точно не зря.
Датчане, принцесса и кабель под охраной
Итак, к 1871 году русский провод дошел до Владивостока. Но сам по себе Владивосток — это конец линии, тупиковая ветка. Настоящая ценность появилась, когда тупик превратился в транзитный узел. И сделали это датчане.
В июне 1869 года копенгагенский финансист Карл Фредерик Титген собрал из нескольких мелких компаний Большое Северное телеграфное общество — Det Store Nordiske. План был дерзким: раз англичане монополизировали южный путь в Азию (через Средиземноморье и Индию), надо построить северный — через Россию.
Для этого требовалась концессия от русского правительства. С этим было бы непросто, если бы не одно «но». «Внезапно» оказалось, что дочь датского короля, принцесса Дагмара, была замужем за наследником российского престола — будущим Александром III. Генерал Игнатьев в мемуарах «Пятьдесят лет в строю» ехидно замечал, что именно через Марию Федоровну (так Дагмару звали в России) датское общество и получило концессию на кабельную связь Европы с Владивостоком. Дальше следите за руками: письмо президента компании королю, письмо короля дочери, разговор дочери с мужем, разговор мужа с отцом-императором. Четыре условных рукопожатия — и концессия высочайше утверждена.
Дальше датчане работали быстро. Подводный кабель через Балтику связал Копенгаген с Либавой и русской сетью. А на Тихом океане 18 августа 1871 года завершилась укладка кабелей Владивосток — Нагасаки и Нагасаки — Шанхай, с продолжением на Гонконг. С 1 января 1872 года линия заработала официально.
Скрытый текст
Когда я читал про датчан, я сначала не совсем понял их план — возможно, и вы тоже. Дело в том, что дорога на Владивосток для нас интуитивно представляется условным Транссибом, который идет с запада на восток и где-то там, на побережье Тихого океана, заканчивается. Но на самом деле никто не просит нас ехать строго на восток: мы же можем повернуть на юг и оказаться в Китае.
Вдумайтесь, что это значило. Телеграмма из Лондона в Шанхай или Нагасаки теперь могла идти через Либаву, Москву, Омск, Иркутск и Владивосток. Российская магистраль из внутренней линии превратилась в транзитный хребет между Европой и Дальним Востоком — и зарабатывала на каждой транзитной депеше. По сути, Сибирь стала магистральным каналом связи двух континентов за 130 лет до того, как по тому же маршруту потянули волоконно-оптические линии. География — упрямая вещь: кратчайший путь из Европы в Азию как шел через Россию, так и идет.
На новой линии хватало колорита. В Японии кабель приходил в Нагасаки, а вот до Токио телеграммы из Европы первое время добирались… курьером, около недели — внутренней линии еще не было. Последняя миля длиной в неделю при магистрали, работающей со скоростью света!
Отдельная песня — китайский язык. Азбукой Морзе иероглиф не передашь, и компания издала специальный словарь: каждому иероглифу присвоили четырехзначную группу цифр. Телеграфист стучал цифры, на том конце по словарю восстанавливали текст.
Бизнес, к слову, пошел настолько хорошо, что в 1883 году датчане проложили вторую, улучшенную линию Владивосток — Нагасаки — Шанхай, уже целенаправленно конкурируя с английскими компаниями, которые держали южный морской маршрут. Два транзитных пути между Европой и Дальним Востоком — северный сухопутный через Россию и южный подводный через Индийский океан — соревновались в цене и скорости десятилетиями. Резервирование было поистине геополитического масштаба: когда один маршрут ложился (война, обрыв, революция — всякое бывало), трафик уходил на другой.
А еще кабель у китайского побережья пришлось охранять. Вдоль трассы курсировал вооруженный патруль, отгонявший предприимчивых добытчиков металла, которые поднимали кабель со дна — металл и броня стоили денег. Так что и традиция тырить ценности из кабелей связи древнее, чем может показаться.
Второй транзит: Лондон — Калькутта через Одессу
Датский маршрут был не единственным транзитом через империю. Помните, я обещал, что Сименсы будут выскакивать из каждого второго абзаца?
К концу 1860-х главной телеграфной болью Британии была связь с Индией. Существующие маршруты через Османскую империю работали безобразно: депеша шла днями, приходила с искажениями, а на турецких станциях ее переприемом занимались люди, не знавшие английского. Телеграмма после десятка ретрансляций превращалась в шараду. И братья Сименс — уже не подрядчики, а транснациональный клан с домами в Берлине, Лондоне и Петербурге — предложили радикальное решение: выделенную линию Лондон — Калькутта. Не арендованные куски чужих сетей с переприемом, а сквозную магистраль под единым управлением.
Маршрут Индоевропейской телеграфной линии выглядит как список остановок какого-нибудь «Восточного экспресса»: Лондон — Берлин — Варшава — Одесса — Керчь — Тифлис (Тбилиси) — Тегеран — и дальше на Калькутту. Изрядный кусок — по территории Российской империи, по концессии. Линию открыли в 1870 году, и депеша из Лондона в Калькутту стала доходить за десятки минут вместо дней. Прослужила эта магистраль, к слову, до 1938 года — уже при Советах, пережив три войны и две революции. Хорошо построили.
Улавливаете картину? К началу 1870-х через Россию идут уже два международных транзита: датский на Дальний Восток и сименсовский в Индию. Империя, которая двадцать лет назад начинала Крымскую войну почти без телеграфа и дотягивала провод до Севастополя уже под грохот осады, превратилась в телеграфный хребет Евразии. Транзитная держава — это не только про нефть и газ, как выясняется.
Кто читает чужие телеграммы
Обещал взлом — рассказываю про взлом. Точнее, про три его разновидности: коммерческий, государственный и, скажем так, металлургический. Про последний вы уже знаете — это те самые добытчики кабеля со дна. Остаются два.
Начну с классики жанра, которую я подробно разбирал в статье про оптический телеграф. Братья Блан в 1834–1836 годах вживляли в государственные депеши французского семафора паразитный трафик с биржевой информацией, маскируя его под ошибки передачи, — и два года снимали сливки на бирже Бордо. Ловили их долго, а судить оказалось не за что: закон не предусматривал, что оператор может «ошибаться» нарочно.
Так вот, электрический телеграф унаследовал ту же фундаментальную уязвимость: ценность информации зависит от того, кто получил ее первым. Депеши о ценах, урожаях, банкротствах и войнах стоили денег, и стоили тем больше, чем меньше людей их уже прочло. А значит, у всех, кто стоял между отправителем и адресатом, появлялся соблазн. Телеграфные регламенты Российской империи не зря грозили служащим карами за разглашение содержания депеш — норму не пишут на пустом месте. И не зря биржевые агенты по всему миру прикармливали телеграфистов: инсайдерская торговля пышным цветом цвела в телеграфных ведомствах, несмотря на все кары.
Защищаться пробовали шифром. И вот тут начинается самое интересное — потому что главным противником шифрования выступало государство.
Логика империи была простой: телеграф — государственная монополия, и государство хочет понимать, что по нему передают. Частные депеши полагалось подавать на понятных языках из утвержденного перечня; тарабарщина и произвольные шифры для обычной публики были закрыты, а кодированная коммерческая переписка жила в жестких рамках, согласованных еще и международными телеграфными конвенциями. Россия, к слову, была среди учредителей Международного телеграфного союза в 1865 году. Шифр оставался привилегией государства, дипломатов и допущенного бизнеса.
Причина очевидна: перлюстрация. Практика вскрытия частной почтовой переписки в «черных кабинетах» существовала задолго до телеграфа, и телеграф в нее вписался идеально. Даже лучше почты: письмо надо вскрывать над паром, не оставляя следов, а телеграмма и так проходит через руки казенного служащего, записывается в журнал, оседает копией и лентой в архиве станции. Вся переписка как на ладони. Захотел — поднял, прочитал.
Отсюда, кстати, растет телеграфный язык дипломатии и коммерции — все эти условные фразы, кодовые слова и обороты, понятные только своим. Раз канал прозрачен для чужих глаз, шифрование переезжает на прикладной уровень. Стеганография поверх открытого текста.
Был, разумеется, и лобовой способ — физический отвод. Воздушная линия на столбах беззащитна по определению: провод на виду, заберись да подключись. Военные это поняли мгновенно, и уже к концу века прослушивание неприятельских линий и подключение к ним стало штатной задачей — а заодно и штатным страхом: в прифронтовой полосе телеграф считали скомпрометированным по умолчанию.
Гражданских злоумышленников, впрочем, лобовой перехват интересовал меньше. Зачем лезть на столб с гальванометром и рисковать каторгой, если содержание депеш течет через десятки казенных рук и достаточно найти одну сговорчивую? Социальная инженерия дешевле технической. Это правило старше самой техники.
Самая известная депеша в истории
Раз уж говорим про международный телеграф, стоит рассказать про самую известную депешу в истории. Она не про Россию (тогда еще не Россию), но про доверие к телеграфу и то, чем это доверие может обернуться.
Сначала контекст, он короткий. Лето 1870 года, Европа ссорится из-за испанского престола: на вакантный трон в Мадриде посватали немецкого принца из дома Гогенцоллернов — родни прусского короля. Франция встала на дыбы: Гогенцоллерны и в Берлине, и в Мадриде — это клещи. Под давлением кандидатуру принца отозвали, и конфликт, казалось, выдохся. Но Парижу этого показалось мало, и французский посол Бенедетти получил инструкцию дожать: пусть прусский король пообещает, что и впредь, никогда, ни один Гогенцоллерн на испанский трон претендовать не будет.
Тринадцатого июля посол подошел с этим требованием к королю Вильгельму I прямо на курортной прогулке в Эмсе. Король ответил вежливо, но твердо: кандидатура отозвана, а гарантий «на веки вечные» он давать не может. Позже, узнав, что отзыв уже официально подтвержден, Вильгельм счел тему закрытой и передал послу через адъютанта, что добавить ему нечего. Обычный дипломатический рабочий момент, каких в любом кризисе десятки.
О беседе, как положено, отчитались в Берлин служебной телеграммой — ее составил сопровождавший короля советник Абекен. Длинный, обстоятельный, вполне миролюбивый текст с оговоркой: его величество оставляет на усмотрение канцлера, сообщать ли о случившемся прессе.
Канцлером был Бисмарк. Он получил депешу за ужином с военным министром Рооном и начальником генштаба Мольтке — оба, к слову, только что заверили его, что армия к войне готова. Дальше следите за руками. Бисмарк взял карандаш и сократил текст. Не дописал ни слова, заметьте, — только вычеркнул. Исчезли все смягчения: и то, что разговор был продолжением давно идущих переговоров, и вежливые формулировки короля, и сама логика «тема исчерпана, потому что вопрос решен». Осталось совсем некрасивое: посол предъявил королю требование — король отказался принимать посла и передал через адъютанта, что сообщить ему нечего.
Смысл перевернулся, хотя каждое оставшееся слово было подлинным. Для французского читателя выходило, что их посла выставили за дверь, как лакея. Для немецкого — что французы посмели предъявлять ультиматумы старому королю на водах. Сам Бисмарк выразился максимально прямо: такой текст подействует на галльского быка как красная тряпка.
Вечером того же дня выжимка ушла в газеты и европейские посольства. Дальше все по нотам: Париж в ярости, толпы на бульварах требуют войны, и 19 июля — меньше чем через неделю — Франция объявляет ее Пруссии. Войну, которая закончится для Франции катастрофой под Седаном, потерей Эльзаса и провозглашением Германской империи в Версале.
Эмсская депеша вошла во все учебники дипломатии. Для нас же важно еще раз вспомнить, что происходит, когда канал связи не является достоверным источником информации и скомпрометирован.
Так сколько шла телеграмма во Владивосток?
Вернемся к вопросу из заголовка. На дворе 1872 год, вы подаете депешу в Петербурге на владивостокский адрес. Что происходит?
Депеша уходит по магистрали через Москву, Казань, Екатеринбург, Омск, Иркутск — эстафетой, с переприемом и очередями на узлах. Помним про иркутскую новогоднюю телеграмму: 17 часов туда-обратно на шесть тысяч верст еще в 1864 году. До Владивостока плечо длиннее, узлов больше, и реальное время сильно зависело от загрузки линии, погоды и обрывов, но порядок величины тот же: часы, в худом случае — сутки-двое. Против двух-трех месяцев курьерской почты. Улучшение на два порядка — такое в истории связи случается нечасто; следующий подобный скачок случится только с появлением магистральной оптики.
Тут просится одно размышление, не могу его пропустить. Телеграф ведь поменял не только скорость новостей — он поменял саму конструкцию власти. Пока депеша в Иркутск шла месяц, генерал-губернатор Восточной Сибири был по факту вице-королем: любое его решение становилось свершившимся задолго до того, как столица могла возразить. Муравьев-Амурский и Амур-то присоединил во многом потому, что действовал быстрее, чем Петербург успевал его одергивать. А провод эту вольницу закрыл. С 1864 года у наместника над ухом появился начальственный голос с задержкой в семнадцать часов. Помните французских генералов под Севастополем и их страдания от парижских телеграмм? Теперь то же самое получили русские окраины.
Сеть при этом продолжала расти как на дрожжах. Смотрите на динамику: 1860 год — около 27 тысяч километров линий и 160 станций (обещал же, что цифра пригодится). 1870 год — уже 91 тысяча километров и 714 станций. За десятилетие — больше чем втрое по проводам и вчетверо по станциям. В анонсах и обзорах русскую сеть тех лет часто называют крупнейшей в Европе — я честно пытался найти строгое сравнение по странам и годам, и скажу аккуратно: по суммарной протяженности линий Россия с ее географией действительно ходила в лидерах, а вот по плотности сети на душу населения и квадратную версту Европа нас, конечно, обгоняла. Империя брала не густотой, а размахом. Одна магистраль Москва — Владивосток длиннее всей телеграфной сети иного европейского королевства.
Телеграф умер? Да здравствует телеграф!
Раз уж мы дотянули провод до океана, скажу пару слов о том, как сложилась его дальнейшая жизнь. Тем более что сложилась она интересно.
Сначала магистраль обросла попутчиками. В 1890-е вдоль практически той же трассы легли рельсы Транссиба — и это не совпадение: телеграфные изыскания тридцатилетней давности разведали коридор, по которому потом пошло все. Потом появились телефонные цепи, и проводов на столбах стало не сосчитать. В 1904 году на образцовой линии Петербург — Москва заработали аппараты Бодо — помним про временные слоты.
Потом магистраль проверила на прочность большая политика. С началом русско-японской войны датская линия Владивосток — Нагасаки встала, и телеграммы из Европы в Китай пошли в обход — через Иркутск и дальше через Монголию. Обратите внимание: сеть не легла, трафик перемаршрутизировали. Резервный путь, заложенный в топологию, отработал как надо — задолго до того, как это стало называться отказоустойчивостью.
А Большое Северное общество оказалось, пожалуй, самым живучим персонажем всей этой истории. Датчане пережили с нашей страной три войны и две революции, перезаключили концессию уже с большевиками и гоняли транзит через Сибирь до самого конца 1938 года, когда срок концессии истек, — последняя крупная европейская концессия в СССР, между прочим (дольше продержались только японские угольные и нефтяные концессии на Сахалине — до 1944 года). Мало того: в конце 1960-х Минсвязи СССР договорилось с той же компанией о новой линии, и в 1969 году заработал подводный кабель Находка — Наоэцу, прослуживший до середины 1990-х. Сто двадцать пять лет один маршрут кормил одну и ту же датскую контору. Найдите мне второй такой пример в телекоме!
Заключение
В 1858 году на международной телеграфной конференции европейские государства скинулись и выплатили Сэмюэлу Морзе почетную премию — 400 тысяч франков за изобретение, которым все пользовались, не заплатив автору ни копейки роялти. Внесла свою долю и Россия, с казенной оговоркой в духе «не по праву, а единственно по-особому к трудам его вниманию». Переведу с канцелярского: платить не обязаны, но неловко, да и хорошему человеку не жалко. По-моему, это один из первых в истории случаев, когда индустрия вскладчину задонатила разработчику опенсорса.
Как видите, 150 лет назад связь хоть и отличалась от нынешней, но знакомые черты и технологии уже проглядывали. А еще все государства очень быстро распробовали вкус быстрой информации. И стали вкладывать в ее передачу огромные деньги: где поддерживая частные компании, а где и собственными средствами. Именно тогда мир начал ускоряться — и этот процесс продолжается по сей день. Радует, что уже тогда наша страна даже не думала отставать от Европы и строила сети с поистине имперским размахом.
Размещайте облачную инфраструктуру и масштабируйте сервисы с надежным облачным провайдером Beget.
Эксклюзивно для читателей Хабра мы даем бонус 10% при первом пополнении.
