Давайте признаем: сегодня (особенно после ухода Джобса) технологические презентации выглядят как тоска смертная. На сцену выходит CEO, показывает несколько слайдов про то, как «ИИ» всех спасет, демонстрирует пару новых функций, обещает революцию — и через неделю все об этом забывают. А вот всего полвека назад будущее не анонсировали на словах — его строили в натуральную величину.
В 1970 году 65 миллионов человек приехали в Осаку посмотреть, каким будет XXI век. Они гуляли среди роботов, видеотелефонов, движущихся тротуаров, магнитных поездов, компьютерных систем, автоматизированных домов и гигантских мультимедийных инсталляций. Многие из этих технологий еще не существовали, но именно тогда люди впервые увидели, каким должен стать мир через несколько десятилетий.
Посмотрим и мы — уже с другой стороны, из будущего, которое оказалось довольно печальным.
Сила японской мысли
Японцы, как известно, сверхлюди — даже если оставить в стороне высшую форму искусства: аниме — и сосредоточиться конкретно на технологиях.
Ну сами посудите — первый транзисторный радиоприемник, калькулятор, электронные часы, игровые приставки, VHS-видеомагнитофоны, ноутбуки, литий-ионные аккумуляторы, карманные аудиоплееры, диски CD, DVD и Blu-Ray, даже QR-коды — буквально все компоненты современного технологического мира (кроме компьютеров и интернета, сделанных американцами) так или иначе были созданы японским гением.
Поразительный технологический талант у жителей волшебного острова всегда сочетался с красочным дизайнерским представлением будущего, которое до сих пор разбирают на запчасти.
Итак, мы обитаем в одновременно крайне интенсивном (с точки зрения постоянного потока новостных помоев инфоповодов) и одновременно ужасно предсказуемом мире, где будущее стало серией ежегодных обновлений программного обеспечения (после какого-то из этих бесконечных — как полет зеноновской стрелы — обновлений, очевидно, уничтожающий мировую экономику LLM наконец-то станет «настоящим ИИ», а еще построят квантовый компьютер, надо только немного подождать).
Еще в 70-х, однако, представление о технологическом прогрессе было совершенно другим. Будущее понималось как целостный проект новой цивилизации. Оно должно было изменить не только вычислительную мощность компьютеров или скорость транспорта, но и архитектуру городов, образование, работу, досуг, искусство, способы общения и даже самого человека. Корпорации соревновались уже не столько технологиями, сколько собственными версиями завтрашнего мира.
Наверное, единственная причина, по которой Стив Джобс в итоге сделал из Apple то, что она есть сейчас — это его приверженность именно этому методу.
Но зародилось все, конечно, в Японии, во вполне конкретный период — между 15 марта и 13 сентября 1970 года, когда прошла EXPO ‘70.
Всемирная выставка 1970 года в Осаке стала первым мероприятием такого масштаба, проведенным в Азии. А еще это была, вероятно, последняя всемирная выставка, на которой технологии воспринимались как источник почти безусловного общественного оптимизма.
Нужно помнить и исторический контекст. На тот момент Япония переживала пик своего экономического чуда (закончился он с финансовым кризисом 1992 года). Всего за двадцать пять лет до этого страна лежала в руинах после войны, а теперь стремительно превращалась в одну из ведущих индустриальных держав мира.
В 1964 году открылся первый Синкансэн, продемонстрировав, что высокоскоростная железная дорога — уже не инженерная фантазия, а повседневная реальность. Японская электроника начинала завоевывать мировой рынок, автомобильная промышленность росла рекордными темпами, а слово Made in Japan постепенно избавлялось от репутации дешевой имитации и становилось синонимом качества.
Официальной темой выставки, в духе времени, стал «Progress and Harmony for Mankind» — «Прогресс и гармония человечества». Само сочетание этих слов сегодня звучит почти наивно, ведь в наше время технологическая индустрия обещает эффективность, производительность, автоматизацию и конкурентные преимущества, а «гармония» теперь не общественное дело, а индивидуальная проблема каждого потребителя (попейте антидепрессанты, сходите на йогу или не забывайте выпить пива по пятницам!).
В 1970 году, однако, все еще казалось само собой разумеющимся, что технический прогресс неизбежно сделает общество лучше. Именно поэтому павильоны крупных корпораций — Mitsubishi, Hitachi, Toshiba, Panasonic, Fujitsu и десятков других компаний — выглядели совсем не так, как мы привыкли видеть их сегодня.
Одним из главных архитекторов выставки стал Кэндзо Тангэ, автор мемориала в Хиросиме, который руководил двенадцатью другими архитекторами. Его центральная Фестивальная площадь представляла собой очень амбициозную конструкцию: над огромной территорией была натянута стальная пространственная конструкция площадью около 75 тысяч квадратных метров, внутри которой располагались движущиеся платформы, эскалаторы, подвесные экспозиции, световые системы и мультимедийные инсталляции.
Само пространство должно было производить впечатление города будущего, постоянно меняющегося и перестраивающегося на глазах посетителей.
Не менее символичным оказался другой центральный объект — Башня Солнца художника Таро Окамото. Странная асимметричная фигура с тремя лицами одновременно напоминала древнего идола, космическое существо и тотем неизвестной цивилизации. На фоне ультрасовременных павильонов она выглядела почти анахронизмом.
Однако именно в этом и заключался замысел. Если большинство участников рассказывали о технологиях будущего, то Окамото пытался показать, что никакое техническое развитие не отменяет глубинных, почти мифологических основ человеческой культуры. Это был редкий случай, когда на выставке, посвященной научно-техническому прогрессу, один из самых запоминающихся экспонатов говорил вовсе не о технике.
Занимательно, что впоследствии именно Башня Солнца стала символом Expo '70, а вовсе не самые передовые компьютеры или экспериментальные транспортные системы.
Легендарный японский геймдизайнер и музыкант Осаму Сато (создатель LSD: Dream Emulator) вспоминает о детских впечатлениях от Expo '70, которые определили его жизнь и карьеру:
Тогда мне было десять лет, я учился в четвертом классе начальной школы. На выставке я оказался целых десять раз благодаря отцу. Он работал фотографом в газете и часто ездил в Осаку по редакционным заданиям, а я сопровождал его. Кроме того, мы жили в Киото, совсем недалеко от места проведения Expo '70. Родственники обычно сначала приезжали к нам, а уже потом отправлялись на выставку, и я нередко ехал вместе с ними.
Мне кажется, тогда всемирная выставка была главным событием для всей страны. Каждый раз, попадая туда, я испытывал настоящий восторг. Казалось, будто будущее становится бесконечно огромным. Наверное, именно там я впервые увидел такое количество людей, совершенно непохожих друг на друга — с разным цветом кожи, волос, глаз, с разной внешностью. Для десятилетнего мальчишки это тоже было частью ощущения будущего.
Помню, что около часа простоял в очереди к американскому павильону. Совсем недавно по телевидению показали высадку «Аполлона» на Луну, и, как и многие тогда, я был буквально одержим космосом. Хотя сейчас, оглядываясь назад, думаю: в конце концов, это ведь был просто большой камень.
Не знаю, повлияла ли выставка напрямую на мое воображение — в десять лет трудно это понять. Но, возможно, именно тогда у меня впервые возникло ощущение, будто я совершил путешествие вокруг света. Впрочем, не исключено, что это уже воспоминание, окрашенное временем.
Тогда на проведение выставки были выделены огромные средства, поэтому художники, инженеры и компании могли позволить себе смелые эксперименты.
Мне хорошо запомнились павильоны США, Японии и Советского Союза — у каждого был очень выразительный облик. Но, если честно, после стольких лет больше всего в памяти осталась вовсе не архитектура павильонов, а Башня Солнца.
Именно она произвела на меня самое сильное впечатление. Я до сих пор отчетливо ее помню. И мне кажется, что всякий раз, когда я придумываю нового персонажа, где-то на краю сознания неизменно присутствует эта башня.
Павильоны как машины времени
Сегодня трудно представить, насколько необычным был сам формат всемирных выставок. Мы привыкли воспринимать их как очень большие музеи или ярмарки технологий. На самом деле они выполняли совершенно другую функцию: пространств, где общество коллективно договаривалось о том, каким должно стать будущее.
В XIX веке эту роль играли промышленные выставки. Достаточно вспомнить лондонскую Great Exhibition 1851 года или парижские Всемирные выставки, подарившие миру Эйфелеву башню. Они демонстрировали мощь индустриальной эпохи: паровые машины, мосты, станки, новые материалы. Прогресс тогда еще можно было измерить количеством произведенной стали или длиной железнодорожных путей.
После Второй мировой войны характер этих выставок изменился радикально. Они перестали рассказывать о настоящем и начали проектировать будущее.
Впрочем, началось все как раз в канун войны, с 1939 New York World's Fair и ее легендарной инсталляцией Futurama, созданной General Motors. Миллионы посетителей смотрели сверху на гигантский макет Соединенных Штатов 1960-х годов: скоростные автомагистрали, многоуровневые развязки, пригороды, автоматизированные города.
Любопытно, что значительная часть увиденного действительно была построена в последующие десятилетия. Это был едва ли не первый случай, когда корпорация не просто рекламировала продукцию, а предлагала целую модель общества, в которой эта продукция становилась необходимой.
Японцы очень внимательно изучили этот опыт. И когда спустя тридцать лет они готовили Expo в Осаке, речь уже не шла о копировании американской модели. Япония предложила собственную версию будущего — значительно более технологичную и одновременно значительно менее индивидуалистическую.
Если американский модернизм середины века строился вокруг автомобиля, автомагистрали и пригородного дома, то японское будущее вращалось вокруг информации, коллективной инфраструктуры и города как единого организма.
Это различие сегодня кажется почти очевидным, но в 1970 году оно выглядело революционным.
Любопытно, что на выставке практически отсутствовали привычные нам презентации товаров. Конечно, компании демонстрировали телевизоры, компьютеры или новые материалы, но все это служило лишь декорациями для гораздо более масштабного рассказа про будущее.
Например, павильон Hitachi представлял собой огромную сферу, внутри которой демонстрировались мультимедийные шоу с использованием нескольких десятков синхронизированных проекторов — технология, которая для большинства посетителей выглядела настоящей магией. Mitsubishi рассказывала о глобальных транспортных системах и автоматизированной промышленности. Fujitsu демонстрировала вычислительные комплексы, которые должны были управлять городами будущего. Panasonic и Sanyo строили модели домов, где бытовая техника переставала быть набором отдельных приборов и превращалась в единую систему.
При этом, в отличие от сегодняшней одержимости циферками, никто вообще практически не говорил о конкретной производительности процессоров, объеме памяти или характеристиках устройств. Главным объектом обсуждения становился образ жизни, который эти технологии должны были создать.
Именно поэтому старые фотографии Expo сегодня производят такое странное впечатление, напоминая не техническую выставку, а декорации к научно-фантастическому фильму. Повсюду купола, подвесные переходы, движущиеся платформы, прозрачные тоннели, монорельсы, необычные формы зданий, гигантские экраны. Архитектура словно пыталась убедить посетителя, что он уже покинул XX век.
И в каком-то смысле это действительно происходило.
Маршалл Маклюэн еще в конце 1960-х писал, что новые технологии изменяют общество не тогда, когда становятся массовыми, а тогда, когда люди начинают воображать мир, построенный вокруг них. «Мы смотрим в настоящее через зеркало заднего вида. Мы маршируем в будущее, пятясь», — замечал Маклюэн. Expo ‘70 как раз и была попыткой развернуть это зеркало. Посетителю предлагали посмотреть на настоящее из предполагаемого будущего.
Любопытно, что многие решения, показанные в Осаке, оказались технически невозможны или экономически бессмысленны. Но это почти не имеет значения, единственное, что имеет значение — это формирование коллективного воображения.
Сегодня, например, такое уже невозможно, потому что никакого воображения ни у кого не осталось, капитализм в рамках оптимизации и эффективности все сожрал, а «ИИ» доедает. Добро пожаловать в эпоху бесконечных отсылок, переосмыслений, ремейков и «духовных наследников».
Когда интернет еще не существовал
На момент EXPO ‘70 еще не существовало персональных компьютеров, интернета, мобильной связи, GPS и цифровых камер. Даже микропроцессор Intel 4004 появится лишь год спустя. Однако японские инженеры уже начали догадываться, что главным продуктом будущего станет вовсе не электроника, а информация.
Идея о том, что вычислительные машины должны были не просто ускорять существующие процессы, а стать новой инфраструктурой общества, буквально пронизывала всю выставку. Посетителю снова и снова показывали мир, в котором компьютеры незаметно присутствуют повсюду. Они помогают врачу поставить диагноз, управляют транспортом, оптимизируют энергоснабжение, координируют производство, обеспечивают мгновенную связь между городами и странами, хранят библиотеки, обслуживают банковские операции и освобождают человека от рутинной работы.
Многие сценарии оказались удивительно точными. В павильонах демонстрировали системы видеосвязи, домашние информационные терминалы, удаленный доступ к государственным услугам, автоматизированные банковские сервисы, электронные архивы, телемедицину, компьютеризированное образование.
Практически каждый из этих сюжетов в итоге реализовался, правда — парадокс — не то чтобы наша жизнь от этого стала лучше. Как пела за два года до Осаки группа Soft Machine, «It begins with a blessing, it ends with a curse/ Making life easy by making it worse» (Начинаем с благословения, заканчиваем проклятием / Облегчаем жизнь, делая ее хуже).
В то время почти никто не сомневался, что развитие информационных технологий автоматически приведет к большей рациональности общества. Компьютеры избавят людей от бессмысленного труда (как мы видим, получается прекрасно). Электронные коммуникации сократят бюрократию. Быстрый обмен информацией поможет принимать более взвешенные решения. Автоматизация освободит время для творчества. Все это выглядело настолько естественным, что редко требовало дополнительных объяснений.
Именно здесь и проходит главный водораздел между технооптимизмом 1970-х и нашим временем. Мы знаем, чем все это реально кончилось. Рабочий день не сократился. Ерунды стало не меньше, а значительно больше. Бюрократия не исчезла — она просто стала цифровой. Вместо освобождения от рутины появились новые формы контроля, непрерывной доступности и алгоритмического управления. Если инженеры Osaka Expo воображали компьютер как средство освобождения человека, то экономика XXI века довольно быстро научилась использовать его прежде всего как инструмент повышения эффективности труда и извлечения прибыли.
Японцы довольно точно предсказали технологическое устройство нашего мира и почти полностью ошиблись в его политической экономии.
Наивные мечтатели.
Город, который так и не наступил
Если информационное будущее Osaka Expo во многом оказалось удивительно точным, то с городом будущего произошло нечто противоположное. Японские архитекторы середины XX века были убеждены, что главная проблема XXI века будет заключаться в пространстве. Население растет, города становятся теснее, природные территории сокращаются — значит, человечеству придется изобрести новую форму проживания.
Ответом стала архитектурная группа, которая получила интересное название метаболизм. В отличие от европейского модернизма с его культом рациональной формы и окончательного решения, японские архитекторы представляли город как живой организм. Он должен был расти, изменяться, заменять отдельные элементы, приспосабливаться к новым условиям — подобно человеческому телу, которое постоянно обновляет свои клетки.
Главными фигурами движения стали Кэндзо Тангэ, Киёнори Кикутакэ, Кисё Курокава и Фумихико Маки. Они сформировались в послевоенной Японии, где вопрос городской среды был не абстрактной теорией. Страна переживала беспрецедентную урбанизацию, а Токио буквально захлебывался от роста населения. Традиционный город казался слишком медленным и негибким для новой эпохи.
Метаболисты предложили радикальный ответ: если город не успевает меняться, значит, нужно сделать сам город изменяемым.
Одним из самых известных проектов стал Plan for Tokyo 1960, разработанный Кэндзо Тангэ. Вместо привычного расширения города вокруг существующего центра Тангэ предложил вынести городскую структуру прямо над Токийским заливом.
Проект выглядел почти как кадр из научной фантастики: гигантская линейная мегаструктура длиной несколько километров, соединяющая береговые зоны, транспортные магистрали, жилые районы и общественные пространства.
Однако этот и другие проекты метаболистов почти не воспринимались как фантастика. Они обсуждались на государственном уровне, публиковались в архитектурных журналах, показывались на международных выставках. Будущее казалось не чем-то неопределенным, а инженерной задачей, которую можно решить с помощью правильного проектирования.
Наиболее известным символом метаболизма стал проект Кисё Курокавы — Nakagin Capsule Tower. Построенная в Токио в 1972 году (снесена в 2022), башня выглядела как материальное воплощение киберпанка, который появится только через десятилетие. Ее фасад состоял из отдельных жилых капсул, каждая из которых представляла собой самостоятельный модуль. Предполагалось, что со временем старые капсулы будут заменяться новыми, а здание сможет бесконечно обновляться без необходимости полного сноса.
Архитектурный футуризм Японии был близок к тогдашнему технологическому оптимизму вообще. Если правильно настроить инфраструктуру, считал модернизм, социальные проблемы постепенно исчезнут сами собой.
Но метаболистский город не наступил, наступил совсем другой — с офисными башнями, торговыми центрами, логистическими хабами, дата-центрами и цифровыми платформами, которые управляют невидимой инфраструктурой повседневности.
Будущее пришло не в виде мегаструктур над Токийским заливом, а в виде смартфона в кармане.
Когда Япония стала нашим будущим
Любопытно, что после Osaka Expo начала меняться не только сама Япония. Менялся и западный взгляд на нее — в сторону техноидеализации.
В течение всего XIX века европейцы воспринимали Японию прежде всего как экзотическую страну традиций — страну самураев, храмов, гравюр укиё-э и чайных церемоний. Но уже к концу 1970-х этот образ стремительно сменился другим. Теперь Япония становилась страной микрочипов, скоростных поездов, промышленных роботов и видеомагнитофонов. Если раньше ее романтизировали как хранительницу прошлого, то теперь начали романтизировать как территорию будущего.
Культурологи позже назовут это техно-ориентализмом (techno-orientalism). Если классический ориентализм, описанный Эдвардом Саидом, экзотизировал Восток как пространство древности, иррациональности и неподвижности, то техно-ориентализм создал противоположный, но столь же мифологизированный образ. Япония превратилась в страну, которая будто уже живет в XXI веке.
Особенно хорошо это видно в западной фантастике 1980-х. Когда Ридли Скотт снимал Blade Runner, Токио и Осака стали для него едва ли не важнейшим визуальным источником вдохновения. Неоновые вывески, многоуровневые транспортные развязки, плотная городская застройка, смешение рекламы, электроники и повседневной жизни — все это постепенно превращалось в универсальный язык будущего. Позже ту же эстетику подхватят Уильям Гибсон, Брюс Стерлинг, Ghost in the Shell, The Matrix и десятки других произведений.
Конечно, эта Япония была в значительной степени воображаемой. Запад проецировал на нее, на этого Другого, собственные ожидания и страхи перед цифровой эпохой.
Любопытно, что техно-ориентализм пережил свое историческое основание. Уже к середине 1990-х стало очевидно, что центр цифровой экономики постепенно смещается в Кремниевую долину, однако массовая культура продолжала изображать будущее через японские визуальные коды. Даже сегодня, когда крупнейшие цифровые платформы принадлежат американским корпорациям, стоит режиссеру захотеть показать «город будущего» — на экране неизбежно возникают иероглифы, неон, автоматы с напитками, скоростные поезда и токийские перекрестки.
А что было дальше?
Tsukuba Expo '85: когда будущее стало частным
За пятнадцать лет, прошедших после выставки в Осаке, мир изменился до неузнаваемости.
В 1970 году персонального компьютера еще не существовало. К моменту открытия Expo '85 уже были выпущены IBM PC, Apple Macintosh, Commodore 64, появились первые массовые локальные сети, а словосочетание «информационное общество» перестало быть академической абстракцией. Япония находилась на вершине своего экономического могущества. Многие всерьез ожидали, что именно она станет технологическим лидером XXI века.
Это настроение прекрасно чувствуется в самой теме выставки: «Жилище и окружающая среда — наука и технологии для человека в его доме» (Dwelling and Surroundings — Science and Technology for Man at Home). Если Osaka Expo рассказывала о будущем цивилизации, то Цукуба рассказывала уже о будущем отдельного человека. Компьютер больше не воспринимался как гигантская машина для государства или корпорации. Теперь он должен был поселиться дома.
Это небольшое изменение оказалось гораздо важнее, чем кажется.
В павильонах выставки посетителям показывали новый идеальный образ их повседневной жизни. Дом постепенно превращался в информационный узел. Компьютеры должны были помогать учиться, покупать товары, получать государственные услуги, искать информацию, общаться на расстоянии и управлять бытовой техникой.
В одном из павильонов NEC демонстрировала концепцию «домашнего информационного терминала», через который предполагалось получать новости, бронировать билеты, оплачивать счета и совершать покупки. Сегодня такой «терминал» у каждого из нас в руке (возможно, прямо сейчас вы с него читаете эту статью).
Еще интереснее выглядели проекты, посвященные искусственному интеллекту.
Конечно, речь не шла о больших языковых моделях или генеративном AI. В середине 1980-х под искусственным интеллектом понимали прежде всего прикладные экспертные системы — программы, способные воспроизводить рассуждения специалиста в узкой области знаний.
В середине 1980-х, когда проходила Tsukuba EXPO, будущее переставало быть исключительно пространством обещаний и начинало превращаться в пространство компромиссов, побочных эффектов и сложных вопросов — тех самых вопросов, на которые мы до сих пор не нашли окончательного ответа.
Выводы? Какие выводы?
Практически все показанные на обеих EXPO устройства в той или иной форме действительно появились. Видеозвонки, электронные библиотеки, персональные компьютеры, интеллектуальные помощники, домашняя автоматизация, роботы, информационные сети — все это давно стало частью повседневности.
Но почти ни одна из этих технологий не изменила общество так, как ожидали их создатели. Однако это не повод списывать Осаку ‘70 в архив как выставку фантазий. Любая технология начинается не с инженерного чертежа, а с коллективного воображения. Сначала общество придумывает образ будущего, и лишь потом инженеры начинают строить машины, которые должны его приблизить.
Главной технологией XX века оказались вовсе не компьютер, робот или микропроцессор. Ею стала сама способность убедительно вообразить мир, которого еще не существовало.
И именно эту способность в погоне за технологиями мы постепенно утратили, с чем я нас всех и поздравляю.
P.S. В 2025 году в Осаке вновь прошла Expo, и достаточно сказать, что единственным, что на ней запомнилось посетителям, были отсылки к Expo ‘70 (на фото — швейцарский павильон).
