«Все знают поговорку, согласно которой нет такой глупости, которую не отстаивал бы всерьёз кто-нибудь из философов; любезно заметим, что доказательство ложности этой поговорки в том, что осталась ещё одна глупость, которую ещё никто не отстаивал – и именно мы её нашли» (Квентин Мейясу)
«Бывают моменты, когда стоит отложить в сторону бесконечное близорукое созерцание себя, которым заполнена такая большая часть литературы, чтобы взглянуть на саму вселенную и оценить её такой, какая она есть» (Грег Иган)
«Математики изучают не объекты, а отношения между объектами; для них не имеет значения, заменяются ли эти объекты другими, при условии, что отношения не меняются» (Анри Пуанкаре)
«Математика уводит нас ещё дальше от человеческого, в область абсолютной необходимости, которой должен соответствовать не только мир, но и каждый возможный мир»
«Мне нравится математика, потому что она не человечна и не имеет ничего общего с этой планетой или со всей случайной вселенной – потому что, подобно Богу Спинозы, она не ответит нам взаимной любовью» (Бертран Рассел)
Поздравляю всех, кто ещё жив и в состоянии меня читать – с момента публикации моей предыдущей статьи прошло больше месяца, а законы физики за это время так и не изменились! Если вы не удивлены, то зря, ведь в условиях Гиперхаоса им следовало бы меняться намного чаще. Конечно, всегда можно прибегнуть к дежурной фразе «если угодно будет Господу и живы будем», но в наши дни она уже мало кого удовлетворяет. Так что нам придётся искать объяснение, почему законы физики стабильны. Мы возьмём за основу спекулятивный материализм Мейясу, проведём его критическую деконструкцию, рассмотрим альтернативные представления о контингентности (возможности всего быть другим) и поможем Мейясу доказать способность математики обеспечивать доступ не только к Абсолюту, но и к частным свойствам контингентного мира, объективным по отношению к наблюдателю.
Если вам кажется, что это бесполезное философствование, интересное только узкому кругу посвящённых и никак не влияющее на нашу жизнь, то нет, к сожалению, это не так. На кону стоят рациональность, объективность и научный метод – никто ещё не бросал Просвещению такой сильный вызов, как тёмная философия. От проблемы существования объективной реальности уже нельзя отмахнуться, как это делают наивные реалисты («что вижу – о том и пою»), прагматики («практика – критерий истины») и позитивисты («наука – сама себе философия»), потому что все их попытки «выводить» знание из опыта не дают никакой уверенности, что это знание останется актуальным в будущем. Даже попперовский метод фальсификации не гарантирует полного опровержения ошибочных теорий, ведь одни и те же эксперименты могут давать разные результаты, если физика переписывается на ходу вместе с нашими воспоминаниями.
Как же сохранить рассудок в мире, где всё может радикально измениться в любой момент? Сможем ли мы доказать, что логическая аргументация и критическое мышление имеют преимущество над слепой верой, а учебники, научные статьи и диссертации являются более надёжным источником знаний, чем религиозные откровения или бред сумасшедших? Математика – объективное знание об отношениях между абстрактными объектами или социальный конструкт? Даёт ли она возможность, по выражению Гегеля, «зайти сзади», чтобы «застигнуть врасплох» пресловутую кантовскую «вещь» и узнать, какова она «в себе», а не «для нас»? Применима ли теория вероятности к такому событию, как изменение законов физики? Почему мир кажется таким устойчивым, если у него нет достаточного основания не быть другим? Давайте попробуем ответить на эти вопросы и понять хоть что-то, прежде чем исчезнуть в пучине Гиперхаоса.
Доказательство необходимости контингентности
В предыдущей статье мы рассмотрели догматический абсолют религиозно-мистической философии, раскритиковали абсолютный идеализм Гегеля и остановились на спекулятивном абсолюте Квентина Мейясу. Вкратце напомню, в чём состоит «тёмный поворот» в континентальной философии, который связывают с публикацией в 2006 г. эссе Мейясу «После конечности». Традиционная метафизика искала необходимые основания реальности, будь то Бог-Вседержитель, вечная субстанция или математический порядок. Иммануил Кант исследовал условия, при которых объекты становятся доступными для познания, и показал, что мы всегда имеем дело не с самим бытием, а с корреляцией между бытием и мышлением: нам доступна только «вещь для нас», а «вещь в себе» остаётся непознаваемой. Следовательно, все догматические абсолюты являются продуктами нашего ума, а какова реальность на самом деле, мы «не знаем и не узнаем». Но Мейясу выдвинул против кантианского корреляционизма аргумент археископамого: наука оперирует фактами о доисторических событиях, которые произошли до возникновения человечества и жизни на Земле. Интерпретации этих фактов могут быть только буквальными – они требуют мыслить мир без наблюдателя, иначе корреляционисту придётся принять догматическое сверхъестественное объяснение или стать субъективным идеалистом.
Так Мейясу обнаружил скрытый абсолют корреляционизма, а именно фактичность самой корреляции: если мы не можем знать, необходима корреляция или контингентна, значит мы абсолютизируем её фактичность и признаём, что она может быть какой угодно. Корреляционист может попытаться деабсолютизировать фактичность и сказать, что она сама фактична, но тем самым снова возведёт её в абсолют. Согласно Лейбницу, необходимо лишь то, невозможность чего вела бы к противоречию. Мейясу показал, что необходима только абсолютная контингентность (Гиперхаос), в противном случае мы не сможем найти объяснение (достаточное основание), почему мир устроен так, а не иначе. Иначе говоря, нет ничего абсолютного, кроме того, что нет ничего абсолютного – в этом состоит выведенный Мейясу принцип фактуальности. Если мы допускаем, что и это утверждение не абсолютно, мы вынуждены абсолютизировать утверждение о его деабсолютизации, и так до бесконечности. Поскольку его отрицание ведёт к бесконечному регрессу, нам не остаётся ничего, кроме как согласиться с ним.
Всё бы ничего, но Мейясу доказал способность мышления иметь доступ к Абсолюту ценой отказа от принципа достаточного основания. Тем самым ему пришлось провозгласить контингентными даже законы физики и признать, что проблема индукции Юма (невозможность доказать, что законы природы будут действовать в будущем) – вовсе не проблема, поскольку законы физики действительно могут измениться. Наша неспособность найти основание для законов природы – не ограничение человеческого разума (как думал Кант), а прямое обнаружение объективного свойства самой реальности. Собственно, в этом и состоит «глупость», которую нашёл и решил отстаивать Мейясу. Однако в результате спекулятивного поворота возникла другая проблема: если законы не имеют никакой причины быть постоянными, почему они не меняются каждое мгновение? Её решением мы и займёмся в данной статье, в целом принимая доказанную Мейясу необходимость контингентности и принцип фактуальности.
Деконструкция спекулятивного материализма
Первое моё возражение против спекулятивного материализма состоит в том, что в мире, где законы физики радикально изменчивы, мы не смогли бы иметь непрерывный субъективный опыт и память о прошлом. Об этом писал ещё Иммануил Кант, отвечая трансцендентальной дедукцией на проблему индукции Юма: если бы законы физики не были необходимы, не могло бы быть никакого сознания. Сознание не может существовать в изменчивом мире, который непознаваем научными методами:
«Если бы киноварь была то красной, то чёрной, то лёгкой, то тяжелой, если бы человек принимал образ то одного, то другого животного, если бы в самый длинный день в году земля бывала покрыта то плодами, то льдом и снегом, тогда моё эмпирическое воображение не имело бы даже и повода мысленно воспроизводить при представлении о красном цвете тяжёлую киноварь...» (Иммануил Кант)
Но Мейясу в статье «Метафизика и вненаучная фантастика» оспаривает этот тезис, выделяя три типа научно-фантастических миров: 1) миры, где возможны и сознание, и наука; 2) миры, где возможно сознание, а наука невозможна; и 3) миры, где невозможны ни сознание, ни наука. В мирах первого типа допускаются «точечные и беспричинные» явления, которые нельзя надёжно задокументировать и экспериментально воспроизвести, что делает их невидимыми для науки, поэтому формально такие миры будут относится к «твёрдой» научной фантастике. Миры третьего типа – это чистый хаос, о котором писал Кант. А миры второго типа были бы похожи на сновидение, в котором происходят необъяснимые повороты и радикальные смены сюжета, но последовательный сознательный опыт сохраняется. Однако во сне всё же остаётся преемственность состояний мозга, обеспечивающая непрерывность опыта. Что могло бы обеспечивать такую непрерывность в мире с изменяющимися законами физики, Мейясу не объясняет.
Второе возражение я делаю с позиции критического рационализма и эволюционной эпистемологии Карла Поппера. Оно состоит в том, что абсолютная контингентность делает невозможной сам научный метод, ведь проверка и отбор гипотез не имеет смысла без предположения о стабильности законов природы. Эволюционная эпистемология требует некоторой регулярности, чтобы можно было выявлять и исправлять ошибки в теориях. Гиперхаос разрушает доверие к науке и делает мир принципиально непредсказуемым: мы можем только описывать текущие законы, но не можем рассчитывать на их сохранение в будущем. Стабильность физических законов – это одна из базовых научных гипотез, без которой невозможны критика и отбор других гипотез. Если законы абсолютно контингентны, любая гипотеза, признанная ошибочной в результате проверки, может ни с того ни с сего оказаться истинной. Для Поппера постоянство законов ничем не гарантировано, но это вполне фальсифицируемая научная теория: «Никогда не случалось так, чтобы старые эксперименты вдруг давали новые результаты, бывали лишь случаи, когда новые эксперименты выступали против старой теории».
Мейясу признаёт, что «условием возможности физики является воспроизводимость опытов – и она же гарантирует достоверность теории. Но если завтра в тех же самых условиях те же опыты дадут другие результаты, если стабильность эффектов и стабильность вероятности не будут гарантированы изо дня в день при тех же условиях опытов, сама идея физики как науки разрушается». Однако для Мейясу решение Поппером проблемы индукции не универсально, оно применимо только к научно-фантастическим мирам первого типа, если закрыть глаза на «точечные и беспричинные» явления, не укладывающиеся в научную картину мира. Действительно, единичные невоспроизводимые и не задокументированные должным образом «чудеса» всегда будут оставаться вне научного метода, потому что их нельзя предсказать никакой теорией. Даже если вдруг изменятся законы физики, критический рационалист скажет, что они всегда были такими, а ошибались мы в своих теориях. Или при желании можно подогнать теорию под новые факты, как гласит тезис Дюэма-Куайна: любое утверждение может рассматриваться как истинное, несмотря ни на что, если мы сделаем достаточно решительные корректировки в каком-то ином фрагменте системы (теории).
Согласно Попперу, никакую теорию нельзя окончательно доказать (верифицировать), но её всегда можно опровергнуть (фальсифицировать) или заменить лучшей теорией. По мнению Мейясу, отсюда следует, что никакое событие не является абсолютно невозможным и не может быть исключено из рассмотрения. Это делает критический рационализм Поппера разновидностью сильного корреляционизма, в рамках которого невозможность немыслимого сама является немыслимой. Нельзя рационально обосновать абсолютную невозможность противоречивой реальности или небытия всего, даже если под этими терминами не подразумевается ничего определённого. Если слабый корреляционизм Канта деабсолютизирует принцип достаточного основания и отрицает необходимость чего-либо, кроме непознаваемой, но всё же мыслимой и непротиворечивой «вещи в себе», то сильный корреляционизм отвергает и саму «вещь в себе» как непознаваемую и немыслимую, ограничивает познаваемую реальность пределами корреляции и деабсолютизирует принцип непротиворечивости. Корреляция между бытием и мышлением становится не просто условием знания, но и конечным философским пределом, за который мышление не может законно выйти.
Однако немыслимое может отсылать только к нашей неспособности мыслить иначе, но не к абсолютной невозможности того, что всё может быть совсем иначе. Сильный корреляционизм не отрицает существование всемогущего Бога или чайника Рассела, он лишь исключает фальсифицируемость этих гипотез. Тем самым трансцендентное первоначало выносится за рамки науки, что играет на руку религии, ведь на смену рациональности приходит фидеизм. Конец метафизики и «деабсолютизация мышления» в эпоху постмодерна узаконили обоснования любой религиозной веры в абсолют при условии отсутствия притязаний на превосходство своего культа над остальными. Дехристианизация на Западе и декоммунизация на постсоветском пространстве привели к победе религиозности над скептицизмом и фанатизма над догматизмом: теперь каждый верит в то, во что ему хочется верить, не утруждая себя аргументированным обоснованием этой веры, потому что альтернативные мнения тоже считаются предметом веры. В итоге мы имеем самые абсурдные теории заговора, расцвет лженауки и массовую духовность нью-эйджа.
Можно понять, почему Мейясу считает натурализм слабой позицией: он привязан к актуальным научным теориям, которые могут в любой момент стать неактуальными, поэтому все претензии науки на опровержение идеалистических или религиозных представлений не обоснованы. Но этот аргумент не работает против критического рационализма. Поппер всё-таки был реалистом, утверждая, что настоящий контакт с реальностью происходит в момент фальсификации научных теорий. Мы должны сомневаться в истинности наших актуальных теорий, но можем быть уверены в ложности опровергнутых. По крайней мере одни и те же эксперименты в одних и тех же условиях никогда не давали разные результаты. Разве только нам не стирают память о прошлых результатах. Да и почему мы должны уравнивать все ненаучные гипотезы как одинаково нефальсифицируемые? Их можно ранжировать по «степени истинности» или трудноварьируемости, насколько они легко подстраиваются под наблюдаемые факты. Теории заговора объясняют любое положение дел, поэтому являются менее истинными, чем закон всемирного тяготения Ньютона, который остаётся применимым на определённых масштабах, несмотря на то, что был давно опровергнут в пользу общей теории относительности Эйнштейна. А какова степень истинности спекулятивного материализма Мейясу?
Третье возражение – появление материи, жизни и разума, даже если эти события не детерминированы и крайне маловероятны, нельзя рассматривать как возникновение из ничего новых законов. По версии Мейясу, сознание и разум не редуцируются к физике и не являются эмерджентными свойствами материи, «дремавшими» на протяжении миллиардов лет, ожидая подходящих условий для проявления: «материя не дремлет, потому что материя безжизненна». Также и сложные биологические адаптации, появление новых видов, научные открытия и изобретения – всё это якобы необъяснимо в рамках дарвиновской теории эволюции, а значит, является ничем иным, как проделками Гиперхаоса. Но дело в том, что низкая вероятность не означает невозможности. В квантовой механике даже самые редкие события имеют малые амплитуды и обязательно происходят в какой-то вселенной. Тот факт, что мы находимся именно в такой вселенной, объясняется антропным принципом: в другой вселенной нас бы просто не было.
Появление жизни и разума – это не возникновение новых законов (биологии и психологии) из ничего, а реализация возможностей, уже заложенных в физических законах. Химия, биология и психология эмерджентны по отношению к физике, так же, как ньютоновская механика и термодинамика эмерджентны по отношению к релятивистской и квантовой физике. Новые уровни организации (атомы, клетки, сознание) проявляют новые закономерности, но они не отменяют и не создают заново фундаментальные законы. В частности, Илья Пригожин показал, что сложные структуры возникают в неравновесных системах не вопреки законам термодинамики, а благодаря им, а Джереми Ингланд продемонстрировал, что при определённых условиях такой исход становится более вероятным, чем стремление системы к тепловому равновесию. Мы разбирали эти теории в статье «Происхождение», наряду с конструкторской теорией жизни, предлагающей объяснение происхождению жизни без необходимости «тонкой настройки» законов физики.
Биологические адаптации, научные открытия, технические изобретения, шедевры искусства – всё это не возникает на пустом месте, а является результатом вариации и отбора. Они непредсказуемы заранее, потому что, согласно теории Стюарта Кауффмана, такие события расширяют область «смежного возможного», включая в неё ранее недостижимые возможности. Предсказать открытие – значит открыть его, а это вычислительно неприводимый процесс, результат которого неизвестен, пока мы не выполним его пошагово. Теория информации допускает эволюционные скачки к универсальности, когда система резко расширяет свой репертуар при достижении определённого уровня сложности – так конечный автомат становится универсальным компьютером. Но науке неизвестны случаи появления трудноварьируемого знания, которое невозможно объяснить через эволюцию или накопление опыта. Пример такого знания в виде сложного объекта, появившегося из ничего, стал бы веским доводом в пользу спекулятивного материализма, но увы, пока его нет.
Четвёртое возражение – провозглашая законы физики контингентными, Мейясу не объясняет, почему они всё ещё стабильны во времени и изотропны в пространстве. На аргумент, что в случае контингентности законов они менялись бы очень часто, и длительность их во времени была бы крайне маловероятной, Мейясу отвечает, что «контингентность такова, что может произойти всё, что угодно – даже то, что ничего не произойдёт, и всё останется как есть». «Абсолютная контингентность не означает постоянных изменений, а лишь возможность их в любой момент. То, что законы одинаковы сейчас, — это случайность, которая может измениться». Это очень удобная гипотеза, совместимая с любым фактическим положением дел:
«Конечно, можно представить возникновение внутри Хаоса такого сущего, которое по факту было бы неотличимо от необходимого сущего: бесконечное сущее, которое бы длилось ещё и ещё, как необходимое сущее. Но это сущее не будет необходимым: о нём нельзя сказать, что оно будет длиться действительно всегда – только то, что, по факту, до настоящего момента оно никогда не прекращало длиться»
Оказывается, Гиперхаос может притворятся Гиперпорядком:
«Гипер-хаос отличен от того, что мы обычно называем хаосом. Мы имеем в виду под хаосом беспорядок, случайность, вечное становление всего. Но это не качества Гипер-хаоса: его контингентность столь радикальна, что даже становление, беспорядок или случайность могут быть уничтожены им и заменены порядком, детерминизмом и стабильностью. Вещи настолько контингентны в этом времени, что оно может уничтожать даже становление вещей. При абсолютной фактичности контингентность больше не означает необходимости разрушения или беспорядка, но, скорее, речь идёт о равной контингентности порядка и беспорядка, становления и вечности»
«…полностью хаотичный мир – подчиняющий каждый закон силе времени – мог бы, таким образом, быть принципиально неотличим в феноменальном плане от мира, подчинённого необходимым законам, поскольку мир, способный на всё, должен быть способен в том числе и на то, чтобы не реализовывать всё, на что он способен»
В другом месте Мейясу оправдывает постоянство законов тем, что к ним неприменимы вероятностные рассуждения ввиду отсутствия множества всех множеств или Вселенной возможных вселенных. Поскольку тотальность возможного невозможна, возможности не заложены потенциально в правилах игры, а возникают из ничего без предпосылок и вне связи с предыдущим контекстом. Мы не можем определить вероятности исходов, если число возможных исходов превышает любое бесконечное множество. В таком неопределённом множестве отсутствует мера, по которой можно вычислить вероятности. Аналогичная проблема меры существует в инфляционной мультивселенной: если миров бесконечное множество, мы не можем судить, миры какого типа встречаются чаще, а какого – реже, и какова вероятность оказаться именно в наблюдаемой вселенной.
«Верование, в соответствии с которым контингентные законы физики не могут поддерживать свою стабильность, которая однако подтверждается опытом, проистекает из следующего размышления: для начала мы полагаем существование необъятного, и даже бесконечного, Всего, включающего в себя возможные миры, движимые иными законами, нежели законы нашего мира; затем мы заостряем внимание на следующем: если бы наш мир был контингентным, то шансы его устойчивости во времени были бы очень малы, поскольку в каждое мгновение «кубик возможных Вселенных» оборачивался вокруг своей оси, выдавая результат в виде порождённой случаем актуальной Вселенной, которая всякий раз отлична от своей прежней версии. Тем не менее, в соответствии с законами случайности, было бы также маловероятно допустить, что результатом такого Броска костей всякий раз оказывается наша Вселенная, а не безмерное количество прочих мыслимых Вселенных. Из такого положения вещей мы должны были бы заключить, что физическая необходимость «подтасовывает» результат и гарантирует постоянство нашего мира»
Действительно, мы не можем применить рассуждение, базирующееся на понятии вероятности, к самим законам, но лишь к физическим объектам, которые уже подчиняются законам. Но почему Мейясу рассматривает законы физики как самостоятельные сущности, отделяя их от объектов, которые им подчиняются? Платонический подход к законам физики несовместим с Абсолютной контингентностью, гораздо ближе к ней диспозиционализм, согласно которому законы физики – это свойства самих объектов. Но если законы физики не универсальны, а являются свойствами объектов, всё становится гораздо интереснее и ближе к объектно-ориентированной онтологии Грэма Хармана, до которой мы скоро тоже дойдём.
Далее, если законы физики абсолютно контингентны, то непонятно, почему они одинаковы во всей наблюдаемой Вселенной. Ведь физика допускает сценарии, где изменение законов происходит локально – например, при расширении пузыря истинного вакуума в метастабильной Вселенной. Этот пузырь расширяется со скоростью, близкой к скорости света, и внутри него физика радикально меняются, внешняя же область сохраняет прежние законы, пока пузырь её не поглотит. То есть законы локально различаются в разных областях пространства. Вероятность такого события можно оценить в рамках квантовой теории поля, зная актуальное состояние поля Хиггса и энергии вакуума, но вероятность изменения самой теории поля оценить нельзя. Конечно, Мейясу скажет, что это другое, поскольку изменение законов не может происходить согласно некому метазакону. Но субъективно распад ложного вакуума был бы неотличим от самопроизвольного изменения физических констант, ведь ни то, ни другое нельзя заранее предсказать. Нас в любой момент может накрыть пузырь истинного вакуума, изменяющий законы физики, и это событие совершенно непредсказуемо, что делает его неотличимым от гиперхаоса Мейясу.
В статье «Сверхтьюринговые вычисления и гиперкомпьютеры» мы выяснили, что области с разными законами физики были бы во всех смыслах разными вселенными, поскольку они не были бы интероперабельными и не смогли бы взаимодействовать. Брайс Де Витт называл это «тоталитарным свойством» квантовой теории: если одна часть вселенной квантовая, то остальная часть вселенной тоже должна быть квантовой, а не классической, иначе она не сможет взаимодействовать с первой, чтобы измерять её. По той же причине в одной вселенной не может быть двух и более универсальных компьютеров с разным репертуаром вычислимых функций. Если где-то законы физики или константы изменились, запускается процесс распада ложного вакуума предыдущей вселенной и расширение пузыря истинного вакуума новой вселенной. Это локальный процесс, не превышающий скорость света. Законы физики не могут измениться одновременно во всей наблюдаемой вселенной – по крайней мере в нашей вселенной, где причинность ограничена скоростью света. Можно усомниться в универсальности принципа локальности и допустить вселенные, где скорость света бесконечна. Но во вселенной с бесконечной скоростью света пространства-времени не существовало бы вообще. Если наша вселенная вдруг станет именно такой, пузырь истинного вакуума охватит её мгновенно, что фактически будет эквивалентно мгновенному коллапсу в сингулярность.
Но почему физика должна изменяться радикально? Изменение одной константы было бы вероятнее, чем изменение сразу всех. В статье «Реализм против субъективного идеализма» мы выяснили, что изменение значений одной или нескольких физических констант относительно значений других констант является проверяемой научной гипотезой, но пока у нас есть свидетельства возможного изменения только одной константы – тёмной энергии. В космологии рассматриваются модели, где фундаментальные константы (например, скорость света, постоянная Планка, гравитационная константа, постоянная тонкой структуры α) могли изменяться в прошлом или могут изменяться в будущем. Все эти гипотезы поддаются проверке и могут быть опровергнуты наблюдениями спектров далёких квазаров и пульсаров, барионных акустических осцилляций, гравитационных волн и скорости радиоактивного распада в «природном ядерном реакторе» Окло в Габоне. Это делает их научными, а не метафизизическими теориями.
А если бы константы или законы физики менялись синхронно, они бы переписывали всё наше знание о прошлом, и мы бы даже не заметили, что они изменились, ведь вся память, данные и физические следы тоже были бы переписаны. Это больше похоже на теорию заговора в духе последнего четвергизма (Last Thursdayism): мир мог быть создан в прошлый четверг с готовыми воспоминаниями и артефактами. Или на гипотезу, что Вселенная не расширяется, а на самом деле это мы сужаемся, и все меры внутри Вселенной эволюционируют так, чтобы мы ничего не заподозрили. Такие сценарии нефальсифицируемы, потому что согласуются с любыми наблюдениями. К тому же они полностью разрушают аргумент Мейясу о доисторическом, как показал философ науки Майкл Ардолайн в статье «Какие законы? Какое прошлое?: Гиперхаос Мейясу и эпистемологические пределы ретропричинности». Если Гиперхаос может без всякой причины изменить законы физики, он точно так же мог без причины изменить прошлое.
Мейясу считает археископаемые – артефакты мира, каким он был до появления жизни и сознания – аргументом, разрушающим корреляционизм. Но если законы физики непостоянны, мы не можем быть уверены, что доисторическое прошлое действительно было, а не появилось вместе с археископаемыми пять минут назад. Даже наши воспоминания могут оказаться ложными, как воспоминания рождённого из вакуума больцмановского мозга. Если бы мир мог измениться в любой момент, белый песок на коралловом острове был бы просто песком, а не историей жизни миллионов коралловых полипов. В гиперхаотичном некромире Мейясу пляж, возникающий из ничего, и закат Солнца, рождённого вчера, был бы лишён красоты и смысла. Очевидно, Мейясу испытывает любовь только к неорганической мёртвой материи, обесценивая знание, которое в ней содержится.
Пятое возражение. На мой взгляд, подход Мейясу всё ещё антропоцентричен в том, что он верит в становление законов во времени, полагая, что время фундаментальнее законов. Но это противоречит релятивистской физике Эйнштейна, согласно которой время относительно, зависит от системы отсчёта, неотделимо от пространства и от гравитации. О стреле времени как последовательности событий имеет смысл говорить только при наличии внешней системы отсчёта с часами. Даже если константы и законы физики могут изменятся, они должны изменяться относительно некоего эталона. В ответ Мейясу говорит, что длительность не может быть исчислена относительно бесконечного протяжения времени. Если законы изменяются, длительность изменяется вместе с ними. Но его Время (с большой буквы) не имеет ничего общего с относительным временем Эйнштейна или абсолютным временем Ньютона:
«Гиперхаос – это способность Времени уничтожать или создавать без всякой причины все онтические пространственно-временные континуумы. И это Время настолько мало похоже на обычные формы времени, что с одной стороны, оно безразлично ко всем законам, ко всей естественной постоянности (тогда как время обычно понимается как становление, которое может уничтожать только вещи и события, а не физические законы)»
То есть Мейясу вводит и абсолютизирует Время, отличное от пространства-времени Эйнштейна. То же самое делает Стивен Вольфрам, рассматривая время как такты независимого от структуры гиперграфа процессора. Гиперхаос Мейясу относится только к будущему, но не к настоящему и прошлому, которые остаются фиксированными. Но время – это интуитивная, феноменологическая категория, глубоко укоренённая в человеческом опыте восприятия «до» и «после». Навязывая Великому Внешнему структуру хронологической последовательности, Мейясу совершает скрытую корреляционистскую ошибку. Абсолютная контингентность не может зависеть от состояния наблюдаемого мира в настоящем. Реальный некорреляционистский Абсолют должен быть вне времени и пространства. Необходимость контингентности не является достаточным условием для абсолютизации гиперхаотичного Времени. Законы физики могут иметь контингентное происхождение и не обладать метафизической необходимостью, не будучи постоянно подверженными произвольным преобразованиям. Так может, контингентность – это не потенциальная возможность всего стать иным в какой-то момент времени, а реальное бытие всего иного одновременно уже сейчас? Всё не может стать иным, всё уже есть каким угодно, но в параллельных мирах?
Грэм Харман, основатель объектно-ориентированной онтологии, также соглашается с абсолютной контингентностью Мейясу, но спрашивает: почему Гиперхаос обязательно должен разворачиваться во Времени? Почему контингентность – это способность законов измениться завтра? Почему всё может стать другим во времени, а не уже есть другим в пространстве? Вещь может быть контингентной в том смысле, что она могла бы не существовать или быть иной, дейстовать иначе или бездействовать, но это не обязательно означает, что она должна быть способна изменяться в любой момент. Для Хармана «инаковость» мира существует не в будущем, а прямо сейчас, просто объекты изъяты из любых связей и обладают скрытыми, непроявленными качествами. Мейясу, по мнению Хармана, совершает догматический шаг, делая само Время высшим метафизическим законом, превосходящим конкретные объекты. В свою очередь Мейясу называет метафизиком Хармана, критикуя его необоснованное знание о внутренних свойствах «вещей в себе».
Шестое возражение. Мейясу доказал, что из абсолютной контингентности следует необходимость существования контингентных сущностей и ничего, кроме них (должно существовать нечто, а не ничто), и что эти сущности должны быть непротиворечивыми, потому что противоречивое сущее не контингентно (оно уже содержит в себе иное). Отсюда можно вывести классическую логику Аристотеля с его законом исключённого третьего. А как быть с квантовой логикой, где есть понятие суперпозиции? Кубит может находится в суперпозиции состояний 0 и 1 по оси Z, и при этом принимать определённое состояние по оси X или Y. Не является ли комплексный вектор состояния кубита логически противоречивым?
Мейясу различает конкретное противоречие и противоречивость как свойство формальной системы. Его контингентность исключает скорее второе, поскольку первое допустимо в рамках параконсистентной логики: противоречия возможны, если они не приводят к логическому взрыву системы. То же самое можно сказать и о квантовой логике: суперпозиция является не противоречием, а чистым состоянием векторного гильбертова пространства, допускающим нарушение закона дистрибутивности. Однако в квантовой механике есть и настоящие противоречия, когда речь идёт о прямой несовместимости наблюдаемых результатов измерений и невозможности самосогласованного описания реальности.
Я уже не раз рассказывал о мысленном эксперименте «квантовый друг Вигнера» и его интересных следствиях. Эксперимент Даниэлы Фраухигер и Ренато Реннера доказал, что «квантовая теория не может последовательно описывать саму себя»: при попытке совместить логические выводы четырёх разных агентов внутри одного и того же мира, они приходят к прямому логическому противоречию. Напомню, что в этом опыте есть два запутанных кубита, каждый из них измеряется своим квантовым наблюдателем («другом»), а каждый «друг» измеряется своим супернаблюдателем («вигнером»). Попытки «вигнеров» согласовать между собой результаты измерения своих «друзей» показывают, что события и факты не абсолютны, а реляционны: то, что является определённым фактом для «друга» (коллапс ВФ), остаётся неопределённой суперпозицией для «вигнера», и наоборот. Отсюда следует теорема о запрете локальной дружественности, вынуждающая принять одно из трёх зол: нелокальность, супердетерминизм или относительность наблюдаемых событий. Супердетерминизм и нелокальная теория скрытых параметров Бома исключают всякую контингентность, поэтому мы можем выбрать только третий вариант, который совместим с кьюбизмом и многомировой интерпретацией Эверетта. Кьюбизм является чисто корреляционистской интерпретацией, описывающей не реальность, а знание наблюдателя. Следовательно, единственной логически возможностью для спекулятивного материализма становится Мультивёрс.
Следует отметить, что противоречие имеет место только в случае, если оба «вигнера» и оба «друга» являются квантовыми объектами. В классическом макромире такого не наблюдается из-за декогеренции. Это можно объяснить только в рамках многомировой интерпретации, согласно которой миры с несовместимыми результатами измерений деструктивно интерферируют. Чтобы спасти закон непротиворечивости (который сам Мейясу считает абсолютным), мы вынуждены отказаться от принципа абсолютности событий. Если рассматривать абсолютную контингентность как вневременную совокупность миров, мы избегаем противоречия и с теорией относительности. Время внутри каждого мира может быть относительным, но сама совокупность миров не зависит от времени. В многомировой интерпретации квантовой механики все ветви существуют одновременно, без привилегированного времени. Альтернативные исходы не стираются коллапсом волновой функции, а расходятся по параллельным эвереттовским ветвям (мирам). В этой модели отсутствие достаточного основания означает лишь то, что последствия всегда превосходят причину: «одна и та же причина может фактически вызвать сотню различных событий».
Контингентность в Мультивёрсе
Философ Аластер Уилсон в книге «Природа контингентности» (2020) предлагает концепцию квантового модального реализма: он связывает модальность (возможность, необходимость, случайность) с многомировой интерпретацией квантовой механики, ограничивая реальность всех логически возможных миров Дэвида Льюиса физически возможными мирами Эверетта. В отличие от Мейясу, который мыслит абсолютную контингентность как возможность изменения законов физики, Уилсон понимает контингентность исключительно как неопределённость нашей самолокации (в каком мире вы находитесь) или самоиндексации (кем из своих двойников вы являетесь) в Мультивёрсе Эверетта. Случайна не корреляция бытия и мышления или наблюдаемая вселенная, а наше местоположение в Мультивёрсе:
«…как можно согласовать подлинную контингентность с детерминированной эвереттовской мультивселенной? Ответ, неявно присутствующий в EQM [Эвереттической квантовой механике] с самого начала, но редко адекватно подчёркиваемый, заключается в том, что контингентность относится только к местоположению внутри мультивселенной. То, какова мультивселенная, не зависит от обстоятельств, но то, где мы находимся в мультивселенной, зависит от обстоятельств. Контингентность – это полностью самолокализующееся явление, или (заимствуя термин из теории семантического содержания) по сути индексальное»
Этот подход можно расширить и на другие уровни мультивселенной по Тегмарку, а также на множество всех логически возможных миров Дэвида Льюиса, как я объяснял в статье «Проблема квантового измерения». Мы никогда не знаем наверняка, в какой вселенной с какими законами мы живём. Наше познание – это байесовское обновление вероятностей: мы выдвигаем гипотезы о том, в каком именно сегменте мультивселенной с какими законами физики мы локализованы, оцениваем субъективные вероятности (степень истинности) каждой из них, и перераспределяем эти вероятности при поступлении новых данных. Когда эксперимент опровергает теорию, происходит не изменение законов физики, а замена одной нашей теории на другую, более точно локализующую нас в структуре мультивселенной – тот самый попперовский «контакт с реальностью». Этой реальностью по отношению к нам является мир, в котором мы фактически находимся, но который никогда не знаем до конца. Он не является абсолютно необходимым, но он объективно реален по отношению к нашему сознанию, которое может существовать только в таком мире. Когда наша теория сталкивается с сопротивлением реальности, Великое Внешнее даёт нам обратную связь, корректируя нашу самолокацию в мультивселенной.
Как вы помните из статьи «Иерархия мультивселенных», IV уровень мультивселенной, где есть миры с разными законами физики, является следствием гипотезы Математической Вселенной Макса Тегмарка, согласно которой любая математическая структура физически реальна, поскольку математическое существование эквивалентно физическому существованию. Под математическими структурами имеются в виду непротиворечивые абстрактные сущности и отношения между ними, существующие вне пространства и времени. Сюда входят геометрии любых размерностей, топологические пространства и алгебраические структуры, включая те, которые нельзя свести к стандартным множествам. Из гипотезы Тегмарка следует, что и наши законы природы контингентны, т.е. действуют в одном из бесконечного множества миров, среди которых есть и такие, где не работают уравнения Эйнштейна или квантовая механика. Чтобы обойти теорему Гёделя о неполноте и проблему меры на бесконечных множествах, Тегмарк на всякий случай выдвинул гипотезу Вычислительной вселенной: реальным физическим статусом обладают только вычислимые математические структуры, которые образуют Конечный ансамбль. А Шон Кэрролл редуцирует пространство-время, классические переменные и всю остальную физику до трёх фундаментальных компонентов реальности: гильбертово пространство, векторы состояния и гамильтонианы, в шутку называя такую модель «эвереттианством безумного пса».
Схожая с Конечным ансамблем концепция – рекурсивно-самовычисляющая вселенная Стивена Вольфрама, также называемая рулиадой. Вольфрам выводит всю релятивистскую и квантовую физику из правил обновления клеточного автомата, принимающего форму многомерного гиперграфа. Применить одно и то же правило преобразования к одной и той же части гиперграфа можно разными способами. Это создаёт многоканальный граф, в котором каждая ветка выполняет свою последовательность вычислений по одному и тому же правилу. Рулиада – это граф всех возможных состояний вселенной, задаваемых всеми возможными правилами. Здесь есть любые математические структуры, вычислимые универсальным компьютером за конечное время. Но из-за вычислительной неприводимости и ограниченности встроенного в гиперграф наблюдателя он имеет доступ только к одному срезу рулиады и одной вычислительной истории. Здесь тоже контингентно местоположение наблюдателя в пространстве ветвлений, хотя его эволюция полностью детерминирована. Впрочем, Вольфрам допускает контингентность и самой рулиады, если возможны гипервычисления, порождающие собственные гиперрулиады.
С точки зрения Математической Вселенной Макса Тегмарка контингентность Мейясу не абсолютна, это просто «взгляд лягушки» – описание реальности глазами наблюдателя, локализованного в одном из миров Эверетта, где есть субъективное течение времени, квантовые вероятности, неопределённость самолокации и беспричинные случайности. А интерпретация Эверетта – это «взгляд птицы», то есть внешнее, вневременное, чисто математическое описание структуры мультивселенной как статичного геометрического объекта, где никакой случайности нет – есть причинно-следственные отношения и межмировая интерференция. Но, поскольку параллельные миры нам недоступны, мера ветвей остаётся невычислимой. Здесь может возникнуть идея примирить спекулятивный материализм и Математическую Вселенную как теории, дополнительные по Бору, т.е. описывающие одно и то же каждая со своей стороны, подобно копенгагенской и многомировой интепретациям квантовой механики или взглядам наблюдателей, находящихся по разные стороны горизонта событий. Однако для Мейясу позитивизм копенгагенской школы во главе с Нильсом Бором является сильным корреляционизмом, как и современная его версия – квантовое байесианство.
Квантовый модальный реализм тоже остаётся корреляционистским, поскольку опирается на квантовую физику, которая не является истиной последней инстанции. Квантовая механика в интерпретации Эверетта – это заведомо ошибочная и неполная теория, которая может быть расширена или опровергнута и заменена другими теориями то ли из-за новых экспериментальных результатов, то ли из-за реального изменения законов физики. О Математической Вселенной Тегмарка так сказать уже нельзя, поскольку с ней совместима любая настоящая или будущая «теория всего», будь то струнная М-теория, петлевая квантовая гравитация, рулиада Вольфрама или то, о чём мы еще не знаем. Ведь физическая теория по определению представляет собой математическую структуру – набор уравнений, матриц или алгоритмов – а решения этих уравнений тоже являются математическими структурами. Но именно эта универсальность Математической Вселенной делает её типичной метафизической теорией, недоказуемой и неопровержимой. С точки зрения спекулятивного материализма она не менее догматична, чем пифагорейское «всё есть число», абсолютный идеализм Гегеля или религиозная вера в Бога-Вседержителя. Что же предлагает взамен сам Квентин Мейясу?
Математика даёт нам доступ к Абсолюту?
Квентин Мейясу демонстрирует явное презрение к естественным наукам, но считает истинной математику как средство познания Абсолюта и видит главную задачу философии в реабсолютизации действенности математики: «физика является абстракцией математики, а не наоборот – математика является абстракцией природы». Только математика даёт нам доступ к «Великому Внешнему» или кантовской «вещи в себе»: «все те аспекты объекта, которые могут быть сформулированы в математических выражениях, могут содержательно мыслиться как свойства объекта в себе». Математика – это способ заглянуть в мир, каким он является сам по себе, без людей, сознания, мысли и значения: «именно смерть и есть то, что мы созерцаем, когда математика описывает реальность». Но абсолютная возможность математически мыслимого зависит не от метафизической необходимости математических высказываний, а от их крайней произвольности.
В статье «Итерация, реитерация, повторение» Квентин Мейясу аргументирует необходимость математики концепцией бессмысленного знака – произвольного символа, который может быть заменён любым другим символом без смены функции в своём формальном языке. В отличие от естественных языков, использующих буквы и слоги, которые сами по себе не имеют значения, формальные языки отводят бессмысленному знаку структурную роль на синтаксическом уровне. Формальное значение – это регулируемое правилами использование бессмысленных синтаксических единиц. Например, теория множеств Цермело-Френкеля (ZFC), которая считается фундаментальной для математики ввиду своей способности конструировать как числа (порядковые и кардинальные), так и функции (множества упорядоченных пар), формулирует свои аксиомы и теоремы с помощью пяти типов знаков: переменные (индивидуумы предикатного исчисления), логические связки (отрицание, конъюнкция, дизъюнкция, импликация, эквивалентность), кванторы (универсальный, экзистенциальный), отношения (равенство и принадлежность) и знаки препинания (скобки, фигурные скобки). Математические доказательства и операции можно рассматривать как механическую манипуляцию пустыми знаками, за которыми не стоит никакого конкретного смысла. Именно так думал Давид Гильберт, когда ставил цель свести математику к автоматическому процессу вычисления ответов на вопросы.
Квентин Мейясу видит в манипулировании бессмысленными знаками уникальное онтологическое значение математики, отличающее её от естественных языков и наделяющее её правом доступа к Абсолюту:
«…бессмысленный знак является наиболее элементарной формой, и, следовательно, наиболее фундаментальной формой знака: формой чистого знака, доведенного до нашего внимания лично, как знак, до вмешательства смысла. Пустой знак, как истинный знак, открывает нам замечательный факт, что значение зависит от конституирования знака; что знаку не нужно значение, чтобы быть знаком, – и что семиотика (изучение знаков) предшествует семантике (теории значения) и существует независимо от неё; ибо она касается области, автономной от последней: области незначимого знака»
В стандартной теории множеств (аксиоматике ZFC), которая служит фундаментом почти для всей математики, минимальным элементом, из которого разворачивается всё остальное, является пустое множество – контейнер, в котором ничего нет. То есть вся математическая реальность строится буквально из ничего с помощью конструкции Джона фон Неймана для ординалов:
0 = Ø (пустое множество)
1 = {Ø} (множество, содержащее пустое множество)
2 = {Ø,{Ø}}
3 = {Ø,{Ø},{Ø{Ø}}} и т.д.
Так, последовательно вкладывая пустоту в саму себя, математики конструируют натуральные числа. Из них затем строятся целые, рациональные, вещественные и комплексные числа, функции, пространства и вся остальная математическая вселенная. Бессмысленность знака Ø означает, что у него нет никакого внутреннего содержания или «сущности» - он является чистым местодержателем, маркером различия: «что угодно могло бы выполнить свою задачу так же хорошо, как и он». Мы можем заменить его любым другим символом (например, *), фигурные скобки – квадратными, а запятые – точками, при этом формальная роль и вся структура ординалов фон Неймана останутся неизменными:
0 = *
1 = [*]
2 = [*.[*]]
3 = [*.[*].[*.[*]]]
В теории множеств это называется изоморфизмом: для системы важен не сам знак, а отношения между знаками и правила их группировки. Заменяемость доказывает, что в основании математики лежит не метафизическая глубина, а чистая плоскость синтаксиса. Для человеческого разума монотонное повторение бессмысленного знака – скучное и трудоёмкое занятие, поэтому, чтобы не записывать каждое число громоздкой конструкцией фон Неймана, мы придумали двоичное исчисление (биты) и десятеричное исчисление (цифры). Однако в математике каждое следующее число, ординал или множество порождается итерацией по фиксированному правилу перехода, чисто формальным воспроизведением бессмысленного знака. Когда итерация пустого множества уходит в бесконечность, мы получаем первый бесконечный ординал Ω, а затем производим реитерацию, получая трансфинитные ординалы ω+1, ω+2… ω2 и т.д. и кардинальные числа итерацией бесконечных множеств. Вся эта лестница бесконечностей наглядно демонстрирует контингентность бытия и отсутствие за пределами человеческого мышления достаточного основания – высшего разума или закона, сдерживающего числовую лавину Гиперхаоса.
Для Мейясу объективность и «необъяснимая эффективность» математики свидетельствует в пользу не платоновского идеализма, а спекулятивного материализма:
«В знаках, рассматриваемых как случайности, а не как мотивы, мы видим нечто вечное, но не идеальное, поскольку знаки лишены смысла и сущности – эйдоса, идеи или формы»
Мейясу утверждает, что способность нашего мышления интуитивно понимать бессмысленный знак обусловлена более универсальной способностью мышления интуитивно понимать в каждой сущности её вечную контингентность, т.е. иметь доступ к Абсолюту. Математика оперирует объектами, которым глубоко безразличны графические формы записи, физические носители и человеческий естественный язык, и именно поэтому она способна описывать мир до появления человека (археископаемые) и после его исчезновения. Если обычно мы постигаем вещи в первую очередь через их свойства, то, рассматривая их как знаки, мы вынуждены постигать те же самые вещи через их спекулятивную контингентность (произвольность). Таким образом, именно контингентность всего сущего, а не только знака, незаметно проявляется в этой произвольности:
«Через интуицию бессмысленного знака я покидаю физический мир, где всё, кажется, имеет причину, чтобы проникнуть в чистый семиотический мир – где ничто не имеет причины существовать, где ничто не имеет смысла – и где, следовательно, всё дышит вечностью»
Математика – это язык контингентности как реальности самой по себе. Математические знаки лишены значения в силу того, что они отсылают к беспричинным сущностям. Формальная сторона математики делает её нечеловеческой наукой и даёт возможность выхода к Великому Внешнему:
«Сможем ли мы найти в математике возможность открыть нам путь в Царство Смерти, а затем вернуться, чтобы рассказать живым об открытиях нашего путешествия? Принцип материализма инфернален: он предполагает, что ад неорганического мира – тех глубоких, подземных царств, где жизнь и субъективность отсутствуют, всё же может стать объектом человеческого познания. Этот чистый другой для нас, который есть смерть, доступен материалисту перед смертью в форме знания того, чем мы будем, когда нас больше не будет… Такова задача «галилеевской» науки: не говорить нам, что является универсальным свойством каждого существующего, но сказать нам, как выглядит смерть в нашем мире. Основать эту исследовательскую силу, этот прыжок в пропасть – значит действительно основать дейтероабсолютизирующую способность математики»
Не знаю, известно ли Мейясу, что единственный физически правдоподобный способ выполнить гипервычисление и получить ответы на неразрешимые математические задачи – прыгнуть в чёрную дыру, оставив на её орбите гиперкомпьютер Маламента-Хогарта. Это поразительно напоминает мифологический сюжет сошествия в подземное Царство смерти ради получения тайных знаний. Однако вернуться из-за горизонта событий и передать полученные знания живым в нашем мире невозможно, как невозможно отправиться назад в прошлое.
Онтологическое и онтическое
Как же в условиях абсолютной контингентности объяснить познаваемость мира и устойчивость его законов? Как разумно обосновать нашу веру в постоянство и необходимость законов физики? Если в основе всего Гиперхаос, почему мы наблюдаем вокруг себя устойчивый классический мир? Даже позитивист Людвиг Витгенштейн в своём «Логико-философском трактате» называл «таинственным» тот простой факт, что мы наблюдаем устойчивый, логически непротиворечивый (консистентный) мир. Для Квентина Мейясу объяснение этого факта также имеет ключевое значение: он отмечает, что теперь решение проблемы индукции сводится к объяснению того, почему сущее кажется стабильным и подчиняющимся физическим законам от одного момента к другому. Также Мейясу поставил (но ещё не решил) задачу «вывести из принципа фактуальности способность естественных наук знать, средствами математического дискурса, реальность в себе, под которой я имею в виду наш мир, фактуальный мир, как он производится Гипер-хаосом, который существует независимо от нашей субъективности».
В статье «Итерация, реитерация, повторение» Мейясу доказал, что способность мышления к постижению бессмысленного знака требует доступа к Абсолюту, который является онтологической истиной: необходимой контингентностью всего сущего. Но он признаёт, что этого недостаточно для доказательства тезиса о вторичноабсолютизирующем значении математики, т.е. её способности описывать мир, независимый от мышления. Как бессмысленный знак может позволить нам описать мир, не становясь снова осмысленным знаком и, следовательно, сохраняя способность ссылаться на мир вне себя? Для ответа на этот вопрос Мейясу следом за Декартом и Локком выделяет первичные качества вещи (размер, вес, форма, плотность, температура и т.д.), которые объективны и поддаются математическому описанию, и вторичные качества (цвет, звук, вкус, запах), которые субъективны и возникают только в корреляции вещи с нашим сознанием. Согласно Мейясу, математика – это субтрактивное мышление (мышление вычитания). Она последовательно «вычитает» из реальности субъективные вторичные качества, связанные с нашим восприятием (вкус, цвет, культурный смысл), оставляя только первичные качества – структуру объекта в себе, которую Мейясу называет «математическим остатком» – тем, что остаётся от мысли, когда из неё удалён субъект мышления.
Согласно Мейясу, все первичные качества вещи, которые поддаются математизации, могут быть помыслены как свойства вещи самой по себе, существующие независимо от человеческого сознания. Однако эти свойства принципиально лишены метафизической необходимости и подчинены абсолютной контингентности. Чтобы объяснить, почему бессмысленные знаки описывают не просто абстрактный Гиперхаос, а конкретную физику, Мейясу вводит «фигуры» контингентности – локальные законы, которые временно стабилизируют сущее посреди Гиперхаоса. Первые две «фигуры» мы уже упоминали – это принцип непротиворечивости и необходимость, чтобы существовало что-то, а не ничто. Кроме того, абсолютная контингентность не означает, что каждая конкретная вещь абсолютно контингентна. Абсолютно контингентной сущности быть не может. Контингентность вещей всегда относительна и ограничена какими-то законами. Не бывает сущностей, свободных от любых законов, поскольку такие сущности неизбежно противоречивы – парадоксы всемогущества и всеведения тому пример. Поэтому Квентин Мейясу различает внутримирную контингентность, которая приписывается всему тому, что может быть или может не быть в этом мире, может произойти или не произойти, не противореча при этом инвариантам языка и представления, посредством которых нам дан мир; и абсолютную контингентность самих инвариантов, т.е. законов физики.
«Таким образом, становится ясно, что я могу интуитивно воспринимать любую реальность двумя различными способами: как контингентную вещь (обычный способ восприятия вещей и событий как фактов) или как средство вечной контингентности (спекулятивный способ восприятия необходимой контингентности, присущей каждой сущности). Но в то же время контингентность вещи всегда принадлежит конкретно той или иной вещи. Контингентность не выходит за рамки частных вещей; напротив, она составляет преходящий характер всей реальности. В частности, контингентность неотделима от конкретного, эмпирического определения вещи – поскольку именно потому, что вещи подобны тому или иному (красные, круглые и обладающие индивидуальной краснотой или округлостью), они могут быть другими, или не могут быть»
Как бы парадоксально это ни звучало, есть разные уровни контингентности и разные уровни необходимости. Их можно приблизительно соотнести с определениями бытия и сущего (sein и existens), онтологического и онтического (ontisch и ontologisch) по Хайдеггеру. Онтологическое относится к бытию: его фундаментальным принципам, структурам и смыслу, который объединяет всё сущее и делает его возможным. Согласно Хайдеггеру, бытие – это не сущность, а фоновый контекст, который делает все отдельные сущности постижимыми. Онтическое относится к сущему – конкретным предметам, объектам и явлениям окружающего мира. Мейясу также проводит различие между онтической и онтологической абсолютизацией: онтическая «касается возможных сущих, являющихся контингентными, но мыслимых как существующие безразлично к мышлению», в то время как онтологическая говорит «нечто о самой структуре возможного, а не о той или иной возможной реальности».
«…любое математическое высказывание прямо описывает сущее, которое контингентно, но способно существовать в мире без человека – это сущее отождествляется с некоторым миром, законом или объектом. Речь идет об абсолютизации, которую мы можем назвать онтической: она касается возможных сущих, являющихся контингентными, но мыслимых как существующие безразлично к мышлению. Но абсолютизация канторовского не-Всего предполагает отнюдь не онтическую, а онтологическую абсолютизацию: поскольку речь идёт о том, чтобы сказать нечто о самой структуре возможного, а не о той или иной возможной реальности»
Итак, отношения между объектами и мирами – онтические, а не онтологические. Но как мы можем утверждать что-либо об этих объектах или мирах, если они остаются категориями нашего мышления – по крайней мере до тех пор, пока Мейясу не доказал способность математики описывать вторичноабсолютизирующие свойства мира, независимые по отношению к человеку и его сознанию, но не являющиеся онтологически необходимыми?
Логика миров и объектно-ориентированная онтология
Ключ к решению этой проблемы даёт Ален Бадью – учитель Квентина Мейясу. В книге «Бытие и событие» Бадью рассматривает математику как онтологию и утверждает, что реальность – это не единый мир, состоящий из неделимых единиц, а множественность, состоящая из других множеств. Вот что пишет об этом Мейясу в статье «История и событие у Алена Бадью»:
«В наше время онтология отождествляется с теорией множеств, которая демонстрирует нам, что всякая математическая сущность может быть помыслена как многое. В самом общем и фундаментальном смысле, быть означает быть множеством, следовательно, множественностью. Отсюда проистекает тезис Бадью: бытие — это множественность, к чему следует добавить: не что иное, нежели множественность. Другими словами, бытие множественно и строго исключает свою противоположность — Единое или Одно. Но бытие не множественность, состоящая из стабильных и неделимых единиц, ибо оно выступает множественностью, в свою очередь состоящей из других множественностей. В самом деле, элементами математических множеств являются не единицы, но другие множества, и так — до бесконечности. Когда множество не пусто, оно само состоит из многих множеств»
В продолжении «Бытия и события» – «Логике миров» – Бадью переходит на уровень онтикологии и феноменологии – описанию того, как множества проявляются и сосуществуют в разных мирах. Пытаясь ответить на вопрос «как выходит, что бытие – чистое неконсистентное множество – может явить себя в виде устойчивого мира?», философ ставит целью «построить логику, способную «схватить» неисчислимое множество возможных способов явления бытия и, в каком-то смысле, найти связующее вещество для всех видимых вещей и обнаружить тонкие различия между ними». С точки зрения Бадью мир – не феноменологическая и не интерсубъективная категория, а категория «объективной явленности», т.е. онтическая. Это не «вселенные» в физическом или математическом смысле, а скорее миры по Лейбницу, но не потенциально-возможные, а актуально-действительные, как в модальном реализме Дэвида Льюиса. На математическом языке мир – это категория, состоящая из объектов (множеств) и морфизмов (отношений и связей между этими множествами). Бытие математических объектов-множеств статично, а их явление непрерывно множится, образуя различные миры и проявляясь в них разными способами. «Существует не только множество миров, но и одно и то же множество — логически “одно и то же” – в целом со-принадлежит разным мирам». Интенсивность явления некоего сущего в мире называется существованием, оно может быть более или менее интенсивным в зависимости от контекста. Одно и то же множество может максимально интенсивно существовать в одном мире и крайне неприметно – в другом.
С помощью теории категорий (точнее, теории топосов Гротендика-Ловера) Бадью доказывает, что каждый мир обладает своим трансценденталем – имманентной логической матрицей, которая определяет степень (интенсивность) явления объектов в этом мире. Какая множественность будет являться в этом мире и с какой интенсивностью, каким образом в нём будут сочетаться объекты и как отношения между объектами будут устанавливаться – всё это определяется трансценденталем мира – объектом-классификатором подобъектов, который в логике топосов играет роль пространства истинностных значений. Трансценденталь – это частично упорядоченное множество, а его элементы – это степени, определяющие, насколько сильно объект проявлен в мире: от «абсолютного небытия/неявления» (ложь) до «максимального присутствия» (истина). Возможен радикальный разрыв в порядке мира – событие, которое переводит элемент с минимальной степенью существования (несуществующее) в максимально существующий. Отношение двух и более множеств внутри данного мира вычисляется с помощью функции явления, аналогичной функции оценки в алгебре Гейтинга, лежащей в основе интуиционистской логики.
Если Мейясу признаёт только одну логику контингентности, которая делает необходимыми законы тождества и непротиворечивости, то у Бадью разные миры имеют разные логические структуры (например, в одном мире закон исключённого третьего работает, в другом – нет): «незыблемое бытие сущего, бытие как таковое – неконсистентные множества – возникает во множестве отдельных миров, которые – в свою очередь – управляются различными логиками». Существует «плюральность миров в соответствии с плюральностью логик», и ни одна из них не определяет истинный смысл бытия – ни даже саму их плюральность. Несмотря на то, что истины производятся внутри отдельных миров, они также доступны для других миров, т.е. являются трансмировыми. Таким образом, с помощью теории категорий Бадью отделил понятие трансцендентального, приписываемого Кантом исключительно мышлению, от субъекта мышления (человека), и сделал его объективной математической характеристикой самого мира. Любой мир (будь то мир квантовой физики, мир картины барокко или мир французской революции) обладает трансценденталем просто потому, что его математическая структура изоморфна категории-топосу. Трансценденталь существует до и независимо от любого наблюдателя как объективный закон распределения интенсивностей бытия.
Это перекликается с интеробъективностью, или видимостью объектов для других объектов в объектно-ориентированной онтологии. С точки зрения Грэма Хармана, объекты изъяты друг от друга и от самих себя, то есть являются «вещами в себе» не только для нас, но и для других «вещей в себе» – никакой объект не имеет привилегированного доступа к другому объекту. Два объекта взаимодействуют посредством локальных манифестаций, создавая третий составной объект. Мир – тоже объект, в котором вступают в отношения, «пространственят» и «временят» другие объекты. Интериорность объекта – его внутренняя структура или виртуальное пространство, избыточна по отношению к манифестации. Объект обладает свойствами неконсистентного множества, а его манифестация – консистентного множества.
Ещё одна модель, близкая к ООО Хармана и «Логике миров» Бадью – это многомировая интерпретация квантовой механики в формулировке Дэвида Дойча. Здесь «мир» – физическая структура, но не глобальная вселенная, а локальный «пузырь» декогеренции, распространяющийся не быстрее скорости света и связывающий объекты сетью квантовой запутанности. Последняя, очевидно, является переводом трансценденталя Бадью на язык квантовой логики, а вместо функции явления у нас есть амплитуда вероятности квантовых состояний и энтропия фон Неймана как мера запутанности квантовых объектов. Находясь внутри одного пузыря, частицы запутаны друг с другом, но полностью декогерентны по отношению к своим копиям из параллельных ветвей Мультивёрса, что делает эти ветви квазиклассическими изолированными мирами. Однако любой микро- или макроскопический объект можно рассматривать как мультивёрсный объект, или множество его копий, распределённых по параллельным мирам.
Как и Мейясу, Дэвид Дойч оспаривает тождество объектов во времени: он рассматривает прошлое и будущее как разновидности параллельных миров Эверетта. Контингентность состоит в том, что вещь в разные моменты времени – это уже не одна и та же вещь, т.е. ей не нужно меняться радикально, чтобы перестать быть собой. Но если Квентин Мейясу выводит логический закон тождества из необходимости контингентности (чтобы вещь могла стать иной в будущем, она должна быть самой собой в настоящем), то Дэвид Дойч заменяет лейбницевский принцип тождества неразличимых многообразием в пределах неотличимости. Он рассматривает каждый мир и каждый объект внутри мира как несчётное множество (континуум) неотличимых объектов (копий). Неотличимость означает, что они полностью идентичны и совпадают в пространстве-времени, т.е. наложены друг на друга, как листы в стопке бумаги. В пределах одного мира так ведут себя бозоны, предпочитающие занимать одно и то же квантовое состояние. Например, когерентные фотоны в лазерном луче. Фермионы на это не способны из-за принципа запрета Паули, но, по мнению Дойча, они тоже накладываются друг на друга, просто каждый из них запутан со своим миром, и мы имеем доступ только к тому из них, который находится в нашем мире. Аналогично и мы сами существуем в несчётном множестве неотличимых двойников, каждый из которых запутан со своим миром. Когда происходит ветвление миров, исходное множество делится на несколько множеств, сохраняющих ту же мощность континуума. Это решает проблему вероятности и сохранения энергии в Мультивёрсе Эверетта.
Таким образом, контингентность объекта в Мультивёрсе означает не последовательную изменчивость его во времени, а параллельное существование его во всех возможных состояниях при фиксированном состоянии окружающего мира, а также возможность параллельного существования на его месте любых других объектов при фиксированном состоянии окружающего мира. Но, поскольку существование всех этих вариантов в одном и том же мире и в одном и том же месте противоречило бы физическому принципу запрета Паули, они существуют в декогерентных параллельных мирах. Миры тоже контингентны относительно объекта в том смысле, что есть множество возможных состояний окружающего мира при фиксированном состоянии объекта, а также всех его вариантов и других объектов на его месте. Обобщением многомировой интерпретации является теория конструкторов Дойча-Марлетто, которая имеет много общего с машинно-ориентированной онтологией Леви Брайанта.
Исчисление вероятностей в мультивселенной
Квентин Мейясу рассматривает любые теории мультивселенной как метафизические и выдвигает против них математический аргумент. В метафизическом представлении всегда есть некая тотальность – бесконечное множество всех возможных миров, объектов, сущностей и т.д., которые становятся актуальными по закону становления:
«Если существует некий предельный закон становления, пускай и вероятностный, то в равной мере должно существовать представляемое в совокупности множество возможных случаев, пускай и бесконечное. … В силу этого, становление никоим образом не производит ничего нового: оно актуализирует лишь случаи этой тотальности»
С помощью теории множеств Мейясу доказывает, что не может быть Вселенной всех возможных миров как единого тотального целого:
«Целое выступает в качестве чего-то, за чем ничего не следует, в то время как бесконечность есть то, что не следует за чем-либо. Мы мыслим Целое в качестве того, что не имеет ничего вне самого себя; того, чьи границы не могут быть нарушены. Тем не менее, канторовская бесконечность не может мыслиться таким образом: бесконечность не является тем, что идёт после конечного в том смысле, что никакая конкретная операция не позволяет достигнуть бесконечности, отталкиваясь от конечного. Бесконечность представляется тем, что разбивает заданную последовательность конечного, бесконечно выходит за пределы последнего. Тем не менее, она не является окончательным пределом, ибо есть то, что кладёт конец всякой операции, исчерпывающей саму себя. Конечная последовательность замещается последовательностью бесконечностей, сконструированной при помощи определённой операции. И последняя не может быть завершена неким Бесконечным-Целым, последней бесконечностью, включающей в себя все остальные и не допускающей выхода за свои пределы. Бесконечность является тотальностью, но не Целым: она делает возможным перечисление всех конечных и бесконечных ординалов, которые идут до него, но никогда не выступает в качестве того, что нельзя исчерпать. Речь идёт о Безграничном, мыслимом в качестве возможности незавершаемой последовательности самих бесконечностей»
Вероятностные рассуждения имеют смысл только при наличии тотальности возможных случаев, из которых реализуется один. Но иерархия бесконечностей Кантора исключает существование числовой тотальности. Операция powerset выводит булеан (множество всех подмножеств) заданного множества, который всегда имеет больше элементов, чем исходное множество. Внутри стандартной аксиоматики теории множеств всё, что поддаётся количественному определению, и даже мыслимое вообще (множества в целом; всё, что может стать объектом построения или доказательства, подчинённое единственно требованию непротиворечивости) не составляет Тотальности: «Тотальность (количественная) мыслимого – немыслима».
«…некий возможный мир отождествим с множеством возможных случаев, определённых законом, который сам по себе является функциональным и вероятностным. Но если ничего не подразумевает, что возможный мир скорее имеет конечный кардинал, нежели бесконечный, то в равной мере ничего не предполагает, что он имеет бесконечный кардинал, нежели конечный… Множество возможных миров, таким образом, должно бы было быть неким множеством, чья мощность содержит в себе все возможные бесконечные кардиналы, что математически невозможно»
«…не существует случайной Вселенной возможных вероятных Вселенных, потому что не может быть тотализации множества кардинальных чисел. Тогда мы можем рассматривать становление не в качестве актуализации возможных случаев случайной Вселенной, но в качестве возникновения некой новой Вселенной возможностей, которая замещает предыдущую и накладывается на неё. Поскольку не существует Вселенной случайных Вселенных, мы можем лишь сказать, что появление новой Вселенной «реализует» свойства, изначально содержащиеся в какой-либо материи, потенциальность которой она актуализирует. Мы не можем так сказать, поскольку тогда эта Вселенная была бы лишь возможным случаем возможной случайной Вселенной, а это ложно. Таким образом, мы имеем дело с возникновением ex nihilo, потому что оно не актуализирует потенциальность какой-либо Вселенной: новая Вселенная возможностей не возникает откуда-либо, и случается без каких-либо причин, даже вероятностных»
Можно возразить, что Мейясу использует «наивную» теорию множеств Кантора, в которой множество всех множеств действительно приводит к парадоксу Кантора: множество всех его подмножеств было бы ещё бесконечнее. Сам Георг Кантор ввёл понятие Абсолютной бесконечности Ω – «конечного кардинального числа», которое по величине превосходит все трансфинитные ординалы и кардиналы. Будучи набожным лютеранином, он связал это понятие с христианским Богом и утверждал, что оно удовлетворяет принципу полного отражения: «каждое свойство, которым обладает Абсолютная Бесконечность, присуще некоторому меньшему объекту». Однако в дальнейшем математики отказались от этого противоречивого объекта, пожертвовав полнотой системы в пользу самосогласованности. В аксиоматике фон Неймана-Бернайса-Гёделя (NBG), которая является расширением канонической теории множеств Цермело-Френкеля с аксиомой выбора (ZFC), для таких случаев существует понятие собственного класса – объекта, имеющего элементы, но который сам не может быть элементом каких-либо объектов. Вместо множества всех множеств есть собственный класс всех множеств – универсум фон Неймана, который больше любого бесконечного множества. Аналогично и множество всех возможных миров можно определить как класс, тогда парадокс Кантора снимается.
Проблема в том, что на объектах крупнее множеств (на классах) мы в принципе не можем задать меру вероятности. По определению, мера – это функция, которая сопоставляет подмножествам числа от 0 до 1. Но у собственного класса нет подмножеств в привычном смысле, а колмогоровская аксиоматика теории вероятностей строго привязана к понятию множества. В теории множеств ZFC есть аксиома выбора, позволяющая выбрать из бесконечного числа элементов множества случайный элемент. Но на всю лестницу Кантора аксиома выбора не распространяется, поскольку кардиналы не образуют множества. Значит, становление новых законов физики не подчиняется никакому метазакону, а представляет собой беспричинный факт возникновения из ничего? На самом деле нет. Можно выбрать случайный элемент не из кумулятивной иерархии всех множеств, а из локального математического универсума, внутри которого понятия мощности, меры и выбора становятся законными.
Если у нас есть смешанное распределение вероятностей, скажем, конечного множества исходов некоторого события в рамках известных законов физики, и бесконечного несчётного множества вариантов изменения самих законов физики (например, в результате распада ложного вакуума), мы складываем вероятность того, что вакуум останется стабильным, умноженную на конечную сумму исходов, с вероятностью распада вакуума, умноженной на интеграл Лебега-Стилтьеса от плотности распределения законов в континууме. Поскольку в непрерывном распределении вероятность каждого возможного исхода равна 0, мы получили бы непрерывно меняющиеся константы и невозможность существования устойчивого мира. Если же набор законов превосходит любое бесконечное множество, как у Мейясу, мы в принципе не сможем присвоить веса вероятностей этим исходам. Это не мешает рассчитывать вероятности локальных событий в нашей вселенной, но всегда нужно помнить, что законы физики могут измениться и обнулить все наши расчёты. Например, мы знаем, что вероятность выпадения любого числа в игре в кости – 1/6, но этот расчёт не учитывает исчезновение кубика как форс-мажор, который положит конец игре.
Аргумент Мейясу о невозможности вероятностного рассуждения об изменении законов физики основан на предположении, что все исходы равновероятны, даже если их нельзя упорядочить в множество. В бесконечной лотерее, где все исходы равновероятны, вероятность выигрыша по данному билету равна 0. Но что, если вероятность исхода зависит не от числа возможных исходов, а от текущего состояния мира? Разве переход в один из подобных нашему миров не должен быть вероятнее, чем переход в один из миров с другой физикой, даже если таких миров бесконечно больше? Если бы мы рассчитывали вероятность возникновения новой вселенной действительно из ничего, это было бы невозможно, поскольку число возможных законов физики нетотализуемо как множество всех множеств и не имеет меры. Но у нас уже есть наблюдаемая вселенная в определённом состоянии, и её состояние не может не влиять на распределение вероятностей перехода в то или иное состояние или тот или иной мир в будущем.
Чтобы было нагляднее представлять параллельные миры, воспользуемся фейнмановским интегралом по траекториям. В этой формулировке квантовой механики частица движется из точки А в точку Б всеми возможными путями одновременно. Интересно, что интеграл Фейнмана включает в себя не только экзотические траектории, проходящие через другие планеты и галактики, но и «виртуальные», нефизические траектории, где частица нарушает законы классической механики: движется зигзагами, быстрее скорости света, исчезает в одном месте и появляется в другом, меняет на ходу массу и т.д. Все эти сценарии физически невозможны, но математика требует их учитывать, как и «виртуальные» частицы вакуума в фейнмановских диаграммах взаимодействий. Таких «невозможных» траекторий бесконечно больше, чем физически допустимых, но это не делает их более вероятными. Потому что амплитуда вероятности определяется не количеством траекторий, а их фазой, которая вычисляется по формуле eiS/h, где S — действие, а h — постоянная Планка. В соответствии с принципом наименьшего действия частица движется кратчайшим путём из точки А в точку Б, затрачивая минимум энергии. В представлении Фейнмана это выглядит так: вокруг прямой (кратчайшей) траектории фазы соседних близких к ней путей почти одинаковы, они складываются, конструктивно интерферируют и дают наблюдаемый классический результат. Экзотические и нефизические траектории тоже вносят свой вклад в амплитуду, но их фазы меняются хаотично, поэтому их вероятности гасят друг друга в ходе деструктивной интерференции.
В многомировой интерпретации Дэвида Дойча аналогичным образом интерферируют параллельные миры Эверетта и параллельные пути вычислений в квантовом компьютере. Если применять квантовую механику ещё и на уровне космологии ко всему множеству инфляционных вселенных или ландшафту теории струн, мы можем рассматривать эти вселенные как разновидность параллельных миров Эверетта, отделившиеся от нашей вселенной до Большого взрыва. Не будут ли они соответствовать нефизическим траекториям в интеграле Фейнмана? И не означает ли это, что их реализация, эквивалентная изменению физических констант, будет подавляться деструктивной интерференцией? Разумеется, их вероятность никогда полностью не обнуляется, так что распад ложного вакуума в результате подбарьерного туннелирования (инстантон Коулмена-де Люччии) рано или поздно произойдёт в каждой из эвереттовских ветвей. Но скорее поздно, чем рано, по крайней мере до тех пор, пока мы не нагрели метастабильный вакуум до критической температуры. Впрочем, в инфляционной космологии распад вакуума на миры с другой физикой происходит постоянно. Прямо сейчас где-то рождаются пузыри истинного вакуума с другими законами, но пространство ложного вакуума между пузырями расширяется экспоненциально быстрее, чем разлетаются пузыри новой физики. В тех же ветвях мультиверса, где переход в другую физику всё-таки случился, мгновенно распадаются атомы. Там просто некому задать вопрос: «почему законы физики изменились?». Мы наблюдаем стабильные законы Эверетта просто потому, что это единственные ветви, где наблюдатель может прожить дольше пикосекунды.
Чтобы наша вселенная перешла в мир с другими константами, между ними должна существовать динамическая связь – ненулевой матричный элемент перехода. Пузырь истинного вакуума зарождается на квантовом уровне как флуктуация, а любая флуктуация обязана подчиняться законам нашего ложного вакуума. Поскольку возможных конфигураций истинного вакуума бесконечно больше, чем флуктуаций, сохраняющих стабильность ложного вакуума, фазы траекторий, ведущих к распаду, хаотично перемешиваются. В квантовой механике вероятность квантового скачка (туннелирования вакуума) рассчитывается по формуле Коулмена-де Люччии: P ∝ e-B/h, где B – это евклидово действие (математический барьер между нашей физикой и чужой). Если новые законы физики радикально отличаются от наших, барьер B становится колоссальным. Экспонента e-B падает к нулю быстрее, чем растет количество возможных «безумных» миров. Бесконечность пространства альтернатив оказывается бессильной против квантового подавления. Вероятность перехода в мир с другой физикой математически стремится к нулю, несмотря на то, что таких миров бесконечно много. Миры с абсолютно другой физикой (где, например, нет электронов или пространство имеет 7 измерений) ортогональны нашему миру, матричный элемент перехода между ними равен нулю. Бесконечное множество этих миров существует, но они полностью изолированы от нас топологией квантовых состояний
Всё это конечно хорошо, но совсем не убедительно с точки зрения Квентина Мейясу, ведь у него контингентна и сама квантовая механика. Даже если она является мета-законом над всеми инфляционными вселенными, ничто не гарантирует, что в один прекрасный день она не перестанет работать. Гиперхаос может породить из ничего принципиально иной мир, не участвующий в межмировой интерференции и не подчиняющийся законам квантовой механики. В лучшем случае наша модель объясняет, почему законы физики не изменяются постоянно, но это не даёт надежды, что они не изменятся прямо завтра. Тем не менее, мы точно знаем, что за последние 13,8 млрд лет вакуум ни разу не распадался, несмотря на то, что множество возможных миров с другими константами намного больше множества параллельных миров Эверетта. Потому что геометрический объём пространства возможностей (сколько миров существует) не имеет никакого значения, вероятность исхода определяется динамической близостью (фазовым действием), а не количеством доступных вариантов. Вероятности или «веса» возможных миров определяются не математической мерой Хаусдорфа/Лебега, а физическим правилом Борна, согласно которому они равны квадрату модуля соответствующей амплитуды волновой функции.
Конечно же не исключено, что и само правило Борна может накрыться в любой момент вместе с квантовыми амплитудами и уравнением Шрёдингера. Но вероятность такого исхода всё же поддаётся исчислению по законам нашей физики, поскольку локальное правило всегда имеет приоритет перед глобальным. Каждый программист знает, что локальная переменная, которая объявляется внутри функции или блока кода, затеняет одноимённую глобальную переменную, объявленную вне функций в теле программы. Злоупотребление глобальными переменными делает код запутанным и приводит к труднонаходимым багам, поэтому в современной разработке рекомендуется использовать локальные переменные. Если рассматривать абсолютную контингентность как глобальное правило, а контингентные законы – как локальные правила, последние всегда будут затенять общую контингентность и срабатывать в первую очередь. Каждый конкретный объект или мир относительно контингентен согласно законам, которым он подчиняется, с конечным набором возможных состояний и определёнными вероятностями перехода в каждое из них.
Я не буду претендовать на окончательное решение проблемы вероятности в многомировой интерпретации, которая сводится к математическому выведению правила Борна. Здесь я выдвигаю лишь философскую гипотезу о том, что амплитуда вероятности перехода зависит от динамической и структурной близости будущего мира с настоящим: чем больше сходства между мирами, тем выше вероятность перехода из одного в другой благодаря конструктивной интерференции. И наоборот, чем сильнее миры отличимы, тем больше квантовое действие, и тем сильнее их амплитуды подавляются деструктивной интерференцией. Квентин Мейясу утверждает, что вероятность изменения законов рассчитать невозможно, так как варианты новой физики нетотализируемы – они не образуют математического множества (по Кантору). Мой контраргумент состоит в том, что вероятность перехода нашей вселенной в любое другое состояние, включая мир с иными законами, определяется не числом доступных вариантов, а правилом Борна. В связи с этим мы можем переосмыслить космологическую мультивселенную как бесконечное множество миров, расстояние между которыми задаётся степенью их физического сходства (метрикой отличимости).
Как вы знаете из статьи «Правда и мифы о Мультивёрсе», квантовый мультивёрс – это не хаотичный набор изолированных «пузырей», а гладкое, непрерывное дифференцируемое многообразие в гильбертовом пространстве. Но давайте для простоты представим его как множество «пузырей» - локальных временных срезов наблюдаемой вселенной. Разместим актуальный мир – вселенную в настоящий момент времени – по центру, а вокруг неё – максимально похожие миры, отличающиеся незначительными штрихами. В этих мирах у нас больше всего шансов оказаться в ближайшем будущем. Среди них есть и прошлое состояние вселенной, но оно одно, а будущих вариантов много – энтропия растёт со временем пропорционально числу возможных конфигураций материи, делая возвращение в прошлое крайне маловероятным. Вероятность перескачить в один из физически возможных, но сильно отличимых от нашего миров ещё меньше, соответственно такие миры расположены дальше. Ещё дальше – миры с другими значениями констант, к ним ведут только редкие траектории с распадом ложного вакуума. Следуя этой логике миров, мы должны поместить миры с другой физикой совсем далеко, возможно даже бесконечно далеко на периферию мультивёрса. Но скорее всего, мы бы не пережили такого перехода, если бы он и состоялся – наше сознание может существовать только в параллельных мирах Эверетта с той же физикой, что и у нас.
Стоп! – скажет в ответ на нашу модель Квентин Мейясу. Но это же чистой воды корреляционизм! Почему структура нашего мультивёрса сходится к единственному наблюдателю с его актуальным миром? Это же не объективно реальный, а наблюдаемый мультивёрс, существующий только в нашем сознании. Откуда мы знаем, что такая же структура из ближних и дальних миров может быть выстроена по отношению к любому наблюдателю и любому миру? Почему мы вообще делим реальность на какие-то миры, если Гиперхаос способен породить что угодно, выходящее за рамки логически возможных положений дел и мыслимых миров?
Чтобы ответить на все эти вопросы, нам придётся провести отдельное исследование, которому явно не хватит места в данной статье. Скажу только, что корреляционизма здесь нет, а есть реляционная сеть межмировых отношений наподобие структуры Крипке. Но пока мы не будем доказывать существование невозможных миров с другой математикой, а ограничимся модальным реализмом Дэвида Льюиса, где все логически возможные миры существуют физически, но обладают разной «мерой реальности» по отношению к актуальному миру, который индексален в том смысле, что в нём находится говорящий о нём наблюдатель. Поскольку наблюдатель сам контингентен, на его месте может быть любой другой субъект или объект, структура миров от этого не изменится.
С точки зрения квантовой теории времени, которую мы рассматривали в одноимённой статье, абсолютная контингентность мира означала бы, что относительно него все остальные миры равновесны и сгруппированы симметрично, как зонтики одуванчика. Это возможно, если число отличимых миров конечно, и тогда абсолютно контингентный мир с равной вероятностью мог бы перейти в любой другой, а тот в свою очередь тоже в любой другой, и т.д. Это был бы Мультивёрс без меры ветвей, который представлял бы собой чередование случайных миров. Но, поскольку пространство-время непрерывно, а не дискретно, непонятно, какого размера должны быть эти «кадры» и с какой частотой чередоваться. В реальном континууме миров всегда есть мера: каждый мир обладает «весом» по отношению к любому другому отличимому от него миру, а неотличимые миры «равновесны».
Ещё одним аргументом в пользу предложенной нами модели может служить p-адический анализ в теории струн: каждому вакууму можно сопоставить последовательность p-адических чисел, кодирующую топологию (числа Бетти), типы суперсимметрии и квантовые числа потоков. Для поиска стабильных вакуумных состояний струнный ландшафт моделируют как ультраметрическое пространство, где миры группируются по топологическому сходству. Геометрия такого пространства является иерархической древовидной структурой, позволяющей математически измерить степень сходства и отличимости («расстояние») между мирами и построить своего рода «генеалогическое древо» вакуумов. Любые два шара в ультраметрическом пространстве либо вообще не пересекаются, либо один из них целиком содержится внутри другого. В такой системе шары меньшего радиуса без пересечений и пустот полностью заполняют собой шар большего радиуса. Внутри любого из шаров иерархии расстояние между произвольными двумя точками всегда одно и то же и равно радиусу данного шара, а любая точка ультраметрического шара является его центром.
Вывод
Итак, что мы только что сделали? Мы взяли за основу доказательство необходимости контингентности Мейясу и переосмыслили абсолютный Гиперхаос, отказавшись от идеи неограниченного становления в пользу вневременного множества миров. Каждый отдельный мир и любой объект в этом мире, включая наблюдателя, контингентны в том смысле, что не имеют необходимого основания быть такими, какие они есть, а не другими. Но их контингентность разворачивается не только в будущее (как возможность стать другими), но и в прошлое (они могли бы быть другими) и настоящее (они являются другими в других ветвях мультивёрса). Мультивёрс в целом также контингентен, поскольку может иметь другую физику и логику, а тотального множества всех мультивселенных или миров с разными законами физики быть не может из-за парадокса Кантора. Мы оспорили тезис Мейясу о невозможности оценить вероятность изменения законов физики и показали, что вероятность определяется не количеством исходов, а правилом Борна, которое основано на мере сходства-отличимости миров между собой. Это правило делает изменение физических законов менее вероятным, чем любые другие события в рамках известных законов, включая распад ложного вакуума с изменением физических констант. Разумеется, низкая вероятность не означает невозможности в принципе: законы физики действительно в любой момент могут стать другими, и обязательно станут другими в каждой эвереттической ветви на большом промежутке времени, но скорее поздно, чем рано.
Не менее важны эпистемологические следствия абсолютной контингентности. Релятивизм, лежащий в основе философии постмодерна, провозглашает отсутствие объективной истины и относительность всяких претензий на её достижение. Но тем самым он опровергает сам себя, ведь у нас нет никаких причин принимать за истину сам релятивизм и выделять его среди других философских подходов. Аналогично и корреляционист противоречит сам себе, заявляя «я знаю, что ничего не знаю», но не объясняя, как он может с необходимостью знать, что ничего не знает. Признавая это противоречие («агностик не может деабсолютизировать способность быть иным, не абсолютизировав её тем самым ещё раз»), Квентин Мейясу своим спекулятивным жестом абсолютизировал фактичность и вместе с ней релятивизм, провозгласив саму истину контингентной. Это должно было окончательно уравнять все религиозные, философские и научные представления о реальности как одинаково близкие и одновременно далёкие от Абсолюта, который может стать чем угодно и подстроиться под любую модель. Тогда нам оставалось бы принять фидеизм и концепцию «всё дозволено» Фейерабенда, согласно которой все дисциплины, включая науку, искусство, литературу, эзотерику, религию и т.д., имеют одинаковое право на описание и объяснение мира.
Однако, как я показал в этой статье, абсолютизация контингентности выделяет из множества моделей реальности класс теорий, оперирующих категориями возможных миров и контрфактуалов: модальный реализм, многомировую интерпретацию квантовой механики, гипотезу инфляционной мультивселенной, математическую вселенную Тегмарка, Рулиаду Вольфрама и теорию конструкторов Дойча-Марлетто. Из Абсолютной контингентности не следует, что все модели реальности одинаково верны, и мы можем выбирать их, как правила клеточного автомата или аксиомы математики, рассчитывая получить на выходе один и тот же результат в виде наблюдаемой вселенной. Контингентность означает, что все возможные миры действительно существуют, но не гарантирует, что ваш актуальный мир будет соответствовать вашей модели мира. Ни одна из моделей не является необходимой, и мы никогда не можем утверждать, что наша модель правильно описывает именно наш мир. Но ничто не мешает заменять более ошибочные модели менее ошибочными с помощью научных методов, уточняя тем самым своё местоположение в Мультивёрсе. В следующей лекции мы пойдём ещё дальше и посмотрим, могут ли быть контингентными логика, математика и сама контингентность, а также воспользуемся реляционной семантикой Крипке для описания межмировых отношений.
