Великая подмена: как экономическая наука перепутала эволюционную пользу с дофаминовым зудом

Еду в поезде, смотрю в окно и читаю работу У Лэминя «Экономическая эволюция». Дорога вообще отлично прочищает оптику: когда сам находишься в движении, особенно отчетливо видно, насколько намертво застряла на одном месте мировая экономическая мысль.
Во второй половине девятнадцатого века экономисты оказались в ужасно неловком положении. Физики в это время открывали законы термодинамики и электромагнетизма, химики строили периодическую систему, а экономисты все еще не могли внятно объяснить, почему стакан воды в пустыне стоит дороже бриллианта, а в дождливом Лондоне не стоит ничего. Классическая трудовая теория стоимости (от Адама Смита до Карла Маркса), пытавшаяся мерить ценность вещи количеством пролитого над ней рабочего пота, трещала по швам. Если вы неделю с огромным трудом лепили в лесу пирожки из грязи, они почему‑то не становились драгоценными.
Экономике позарез нужен был универсальный знаменатель. И тогда на сцену вышли отцы маржиналистской революции (Джевонс, Менгер, Вальрас), которые предложили решение, показавшееся современникам верхом изящества. Они заявили: ценность предмета определяется не трудом, вложенным в него при создании, а той предельной полезностью (utility), которую он приносит конкретному потребителю в момент использования.
Звучало солидно и наукообразно. Но тут же возник каверзный вопрос: а что такое эта ваша «полезность» и в каких единицах ее прикажете взвешивать?