В середине XX века советские учёные решили встряхнуть научную среду – и создали академгородки. В то время в мире уже были похожие проекты, но именно в СССР они стали самобытной (и массовой) моделью территориальной организации науки. 

В академгородках на практике реализовали так называемый треугольник Лаврентьева: образование — наука — производство. Всё плотно сконцентрировано в одном месте, смешать, но не взбалтывать. Плюсом шла вся необходимая инфраструктура. Всё, от школ до магазинов, было буквально у них дома.

Последнее было важным элементом системы, потому что некоторые городки основали глубоко в  Сибири. Такое расположение было, кстати, совсем не случайным. 

Вся эта красота была нужна, чтобы вывести науку и производство на новый уровень, а СССР — в лидеры мирового развития. И это даже отчасти удалось. Но затем что-то пошло не так…

Представьте, что у вас в руках легендарный, но безнадёжно устаревший актив. 

К концу XIX века Сандуновские бани выглядели как классический спагетти-код. Ветхая застройка, никакой документации плюс «кусочная» система управления: разные зоны отданы разным арендаторам, каждый живёт своей логикой и оптимизирует только свой кусок. 

Перед новыми владельцами встал выбор: поддерживать умирающий проект или всё остановить и переписать систему с нуля. Риск был колоссальным: любая ошибка в расчётах превратила бы главное наследие семьи не в дворец, а в долговую яму.  

Но они выбрали второй вариант.  

Дальше вскрылась проблема нагрузки. Новые бани требовали 20000 вёдер воды в час, а городской водопровод падал по тайм-ауту и блокировал других пользователей. Чтобы уйти от зависимости от внешнего вендора, пришлось строить собственную инфраструктуру — прокладывать водовод от Бабьегорской плотины и бурить скважины. Внедрили тройное резервирование: городская вода + своя труба + скважины. Внутри здания реализовали переход на мазут и установку гигантского теплоаккумулятора (12 тонн чугуна). Топка ночью обеспечивала отдачу тепла днём.

Наконец, пришлось искать новую модель экономики, так как бани окупаются долго.  

Сами бани давали лишь 60% выручки, допмонетизация шла через сервисы аренды жилья, ресторанов и медицины. Главным вызовом стала балансировка продукта: нужно было сделать так, чтобы «бесплатные пользователи» (отделения за пять копеек) не распугали «премиум-подписчиков» (нумерные бани) и при этом инфраструктура выдержала общую нагрузку.  

Оправдан ли был такой риск? История показала, что да.

Советскому Союзу нужна была атомная бомба. Теперь уже срочно. Атомный проект стартовал в 1942 году, но после взрывов в Хиросиме и Нагасаки пришлось ускоряться. Это был вопрос буквально жизни и смерти государства.   Поэтому уже через две недели после бомбардировки Японии создаётся Специальный комитет по атому.

Сделать такое оружие на обычных заводах было невозможно. Атомный проект требовал гигантских площадей для циклотронов, реакторов и химических комбинатов. Плюс в городах слишком много лишних глаз — от случайных прохожих до шпионов.

Нужно было собрать в одном безопасном месте физиков, химиков, инженеров и конструкторов, чтобы они могли работать, не отвлекаясь на быт.

В истории города Баку было время, когда земельный участок считался плохим, если вместо чистой воды из скважины била нефть. Вместо полезного колодца какая-то вонючая лужа — не самая хорошая земля. 

Это уже потом стало понятно, что можно её куда-то применить. Наладили процессы, но остался один вопрос. 

А что делать, если она горит?

Нефтяные пожары пытались заливать водой, засыпать песком, сбивать взрывами, тушить пороховыми устройствами. Иногда срабатывало. Чаще — нет. Методы были опасными, нестабильными и плохо подходили для больших очагов. Универсального решения не было.

И как раз в городе Баку, где нефти было очень много, решение предложил школьный учитель химии. Баку конца 19-го – начала 20-го века был индустриальным городом, который рос быстрее, чем правила безопасности. В отдельные годы здесь добывали до половины всей нефти Российской империи и заметную долю мировой.

До 1970-х в экономической науке сохранялся относительный консенсус: в центре стоял кейнсианский подход, опиравшийся на неоклассические представления о рациональных агентах и работающих рынках. Набиравший силу монетаризм Милтона Фридмана делал акцент на контроле денежной массы. В этой парадигме всё выглядело логично: разумные субъекты принимали оптимальные решения, рынки эффективно распределяли ресурсы, а цены отражали реальное соотношение спроса и предложения.

Но экономика, как оказалось, работала совсем не так. В ней хватало подводных камней и мрачного подсознательного, которое почти по Фрейду исподволь влияло практически на все процессы.

Нашлись два экономиста, которые это заметили. И даже попытались предупредить остальных, пока ситуация не переросла в кризис.

Поверили ли им? Угадайте.

Санкт-Петербург, 1885 год. У Российской империи серьёзная кадровая проблема: технологии развиваются стремительно, а специалистов катастрофически не хватает. По стране тянутся телеграфные линии, появляются новые изобретения, но инженеров приходится выписывать из Европы. Это дорого и не всегда эффективно.

Министр внутренних дел граф Дмитрий Толстой видит проблему и предлагает радикальное решение: создать собственный Телеграфный институт. Но Государственный совет идею зарубил: слишком дорого, слишком рискованно, непонятно, окупится ли.

Толстой не сдался. Год спустя вернулся с компромиссным предложением: давайте начнём с малого — откроем училище, временно, на пять лет. Если эксперимент удастся, расширим. Государственный совет согласился на такой вариант. Так в 1886 году в здании бывшего Телеграфного департамента появилось Техническое училище Почтово-телеграфного ведомства.

Но нет ничего более постоянного, чем временное.

Весной и летом остров Котлин был отрезан от материка полностью.

Зимой надо ехать в Петербург на санях по льду, летом — переправляться по воде. Весной и осенью сложнее: лёд уже встал, но не окреп (или наоборот — подтаял, но не сошёл). Ни проехать, ни проплыть.

Почту доставляли сотрудники Морского ведомства, у них были спасательные лодки с полозьями, чтобы, если что, перетащить через лёд.

Звучит как задачка для инженера?

Примерно так и подумал в 1864 году Михаил Бритнев — кронштадтский судовладелец.