Сначала была не идея романа, а ощущение: наш мир — хрупкая штука. Я программист, и моя личная версия конца света была профессиональной: а что, если вирус сожжёт все процессоры? Не данные — железо. Производство микроэлектроники — самая сложная цепочка поставок, которую построило человечество; то, что сгорело, не перевыпустить.
Потом я наткнулся на событие Кэррингтона. 1859 год, геомагнитная буря: телеграфные аппараты искрят и бьют операторов током, связь работает при отключённых батареях — на энергии, которую навела в провода сама буря. И я понял, что мой вирус — детская страшилка. Есть сценарий хуже: не процессоры. Электричество. Всё и сразу.
А потом узнал про 23 июля 2012 года. В тот день Солнце выбросило облако плазмы мощностью уровня Кэррингтона — и оно прошло через земную орбиту, разминувшись с нами на считанные дни: по формулировке NASA, случись выброс на неделю раньше, он пришёлся бы точно в Землю. Физик Дэниел Бейкер сказал об этом: «Если бы оно попало в нас, мы бы до сих пор собирали обломки».
Дальше случилось то, что случается с программистом, задавшим себе вопрос «а что, если…»: я провалился. Мне нужно было понять три вещи: как я буду себя чувствовать в этой ситуации, что будет происходить вокруг — и, главное, что будет дальше. Из этих трёх вопросов за четыре месяца, с ноября по февраль, родился роман: тихий постапокалипсис о Москве, где навсегда погас свет.
Роман дописан. А вот вопросы никуда не исчезли.
Пока я собирал материал, я сам играл роль скептика у себя в голове: а как же армия? а резервы? а МЧС? Ответ, к которому я пришёл, меня не успокоил — он ниже, в разборе. Спойлер: ключевое слово — «трансформаторы», но самое страшное — не они, а окно координации, которое закрывается быстрее, чем большая система успевает понять масштаб проблемы.
Сразу скажу: я не геофизик и не энергетик. Сценарий я собирал из вторичных источников: отчёты о реальных авариях (Квебек-1989, Нью-Йорк-1977, Техас-2021), исследование Lloyd’s, документы FERC. Живого консультанта я найти не смог — писал даже Владимиру Сурдину и Алексею Семихатову; оба честно ответили, что это не их область, и посоветовали искать геофизика.
Поэтому я решил поднять этот вопрос открыто. У меня нет доступа к людям, которые работают с настоящей сетью, настоящим водоканалом, настоящей сотовой инфраструктурой. Проверить меня можете только вы.
Предлагаю сразу договориться. Ниже — мой сценарий смерти мегаполиса, по часам и дням: с источниками там, где они есть, и с честной пометкой «здесь я предполагаю» там, где их нет. В конце — места, где я в романе сознательно отступил от физики, потому что книга про людей, а не про физику катастрофы. Чёткой картины — что же всё-таки будет — у меня нет до сих пор. Ни роман, ни все отчёты, что я перерыл, её не достроили. И мне жутко интересно достроить её с помощью людей, которые знают предмет изнутри. Скажите, где я ошибся. Что упустил и не учёл. Жду в комментариях.
Как это вообще работает
Физика на пальцах — как я её понял. Мнение дилетанта: поправьте, если переврал
Ниже — моё понимание на уровне школьной программы. Что-то из этого я знал, когда писал роман; что-то докопал уже потом, когда пытался объяснить катастрофу самому себе и залез в отчёты и статьи.
Нулевое: что вообще случилось в 1859-м. Утром 1 сентября 1859 года английский астроном Ричард Кэррингтон зарисовывал солнечные пятна и увидел на Солнце ослепительную вспышку — первую задокументированную человеком. Меньше чем через сутки Землю накрыла сильнейшая геомагнитная буря за всю историю наблюдений: полярные сияния видели почти у экватора, а телеграф — единственная электрическая сеть той эпохи — сошёл с ума по всему миру. С тех пор «событие Кэррингтона» — это мерка, которой меряют худший случай космической погоды. Худший из задокументированных приборами: в годичных кольцах деревьев находят следы древних бурь в разы мощнее — их называют событиями Мияке, и про них не знают толком даже учёные. Подробная история отлично разобрана в статье на Хабре; здесь нам важна не история, а механика.
Первое: вспышка и выброс — разные вещи. Вспышка — это свет и рентген. Она долетает за 8 минут и портит радиосвязь. А корональный выброс массы — это облако плазмы весом в миллиарды тонн, которое летит отдельно и добирается до Земли обычно за сутки-трое. Самые злые — быстрее: кэррингтоновское облако 1859 года дошло примерно за 17-18 часов. Сети убивает именно облако.
Второе: школьный опыт с магнитом и катушкой. Помните: двигаешь магнит возле катушки — в ней возникает ток. Электромагнитная индукция, девятый класс. Чем быстрее двигаешь и чем длиннее провод — тем больше ток.
Теперь замените катушку на любой длинный проводник на планете, а магнит — на магнитное поле самой планеты. Удар облака по магнитосфере заставляет поле Земли дрожать, и у поверхности — в грунте и во всём длинном, что на нём лежит, — наводится электрическое поле: порядка единиц вольт на километр, в экстремальные бури больше.
Третье: масштаб решает всё. Возьмём для ровного счёта 2 вольта на километр — это скромно: для бурь кэррингтоновского уровня встречаются оценки в разы выше, но нам хватит и двух. Квартирная проводка — пусть даже сто метров, если размотать её всю: набегают доли вольта. Не о чем. ЛЭП длиной 500 километров — та же самая буря, то же самое поле — уже 1000 вольт постоянного «смещения», приложенная к системе, которая на такое не рассчитана. Одна и та же цифра: вопрос только в том, на что её умножить.
«Позвольте, — скажет внимательный читатель, — в этой ЛЭП и так 500 тысяч вольт. Что ей ваша тысяча?» И тут есть нюанс: те 500 тысяч — переменные, под них система спроектирована. Переменному току обмотка трансформатора сопротивляется индуктивностью — это её работа. А наведённый бурей ток — почти постоянный, и постоянному току индуктивность не сопротивляется вовсе: для него обмотка — просто кусок толстой медной проволоки с сопротивлением в доли ома. Дальше закон Ома из той же школьной программы: 1000 вольт делить на доли ома — сотни ампер там, где тока быть не должно.
И это не теория: в финской сети 400 кВ во время бурь измеряли до 200 ампер постороннего постоянного тока в нейтрали трансформатора, в Швеции в бурю 2000 года — почти 300. В Хэллоуинскую бурю 2003-го от этого погас шведский Мальмё.
Четвёртое: почему трансформатору становится плохо. Трансформатор — сердце сети, и он рассчитан на переменный ток. Постоянная подмешка загоняет его магнитный сердечник в насыщение — грубо говоря, механизм начинает работать за пределом шкалы. Обмотки греются, в сеть летят искажения, защитная автоматика видит хаос и отключает всё подряд. В Квебеке в марте 1989-го от первого сработавшего автомата до полного коллапса сети на 6 миллионов человек прошло меньше 90 секунд.
И тут — главная развилка всей этой истории. Защита может отключить трансформатор раньше, чем он перегреется, — тогда сеть гаснет, но железо целое: Квебек вернул свет через девять часов. Но вот в чём подвох: релейная защита заточена под обычные аварии — короткое замыкание она видит за миллисекунды. А насыщенный бурей трансформатор аварийным не выглядит: замыкания нет, ток похож на правду — он просто тихо греется, десятки минут, пока не сдастся изоляция. В ту же бурю 1989 года так сдох силовой трансформатор на атомной станции Сейлем в США — сгорел безвозвратно, при живой автоматике.
А чем это кончится при буре в разы сильнее — вопрос настолько важный, что я не буду прятать его под спойлер. Он ниже, в основном тексте.
Пятое: почему в 1859-м горели телеграфы, а не дома. Телеграфная линия — сотни километров провода: она собирала наведённое поле, как антенна, и всё собранное приходило в аппарат на столе живого человека. Операторов било током, станции загорались, а некоторые линии работали с отключёнными батареями — на одном токе бури.
«Стоп, — скажете вы, — но мой холодильник тоже включён в сеть, а сеть — это километры!» Верно. Но сеть — не один сплошной провод: она порезана на ступени напряжения, и между ступенями стоят трансформаторы. А трансформатор передаёт энергию через магнитное поле — это работает только для переменного тока. Наведённый бурей ток — почти постоянный, и для него трансформатор — разрыв цепи: пройти вниз, к городским сетям и дальше к вашей розетке, он не может. Он гуляет по верхнему этажу — по магистральным ЛЭП — и уходит в землю через заземлённые нейтрали. Городские сети тоже длинные, если сложить все кабели, — но наводка копится только вдоль непрерывного куска, а городская сеть порезана трансформаторами через каждые несколько километров. Самый длинный её сегмент — в десятки раз короче магистрального пролёта. А от будки в вашем дворе до розетки — вообще сотни метров: там наводится мизер.
Получается ирония: трансформатор — первая жертва бури — и есть та стена, что не пускает её ток в вашу квартиру. Пока он жив.
Шестое, про дома. Напрямую буря вашу микроволновку не сожжёт. Но пока сеть агонизирует, напряжение в розетках может плясать — перекосы, броски, знакомый электрикам «обрыв нуля». И вот неприятность: обычный автомат в щитке от этого не защищает — он рвёт цепь при сверхтоке, а тут ток в норме, растёт напряжение. Техника горит — автомат стоит взведённый. От такого защищает реле напряжения, но будем честны: у большинства его нет. А какие приборы и в каком количестве переживут момент коллапса — вопрос, на который я не нашёл однозначного ответа.
Седьмое: «а экранировать? а заземлить?» Экранирование, насколько я понял, не поможет: наведённый ток приходит не по воздуху, а по проводам — враг входит в трансформатор через подключённую к нему ЛЭП. Обшей его хоть свинцом — току всё равно, он придёт по проводу. С заземлением ирония ещё злее: оно не защита, оно ворота — ток входит в сеть именно через заземлённые нейтрали. А отвязать нейтраль от земли нельзя: на ней держится электробезопасность и вся релейная защита. Что работает по-настоящему — конденсатор в нейтрали: он свободно пропускает рабочие 50 герц и наглухо запирает постоянный ток — та же школьная физика, только в обратную сторону. Такие блокирующие устройства существуют серийно; последовательные конденсаторы в самих линиях — тоже, именно ими Квебек увешал свою сеть после 1989 года. Технология есть, и она не бином Ньютона. Но следов её массового внедрения я в открытых источниках не нашёл. Почему — разберу ниже, в разделе про деньги, и объяснение там до обидного скучное. Если я плохо искал и защита стоит шире, чем я думаю, — разубедите меня: это будет лучшая новость этой статьи. Хотелось бы верить, что у нас она есть.
Восьмое: а что с самими электростанциями? Когда сеть рушится, станции глушатся автоматикой — у электричества, которое некому потреблять, нет физического «куда»: частота уходит, защита останавливает блок. Это общее для всех. Дальше у каждого типа станций своя судьба.
Про АЭС скажу совсем осторожно — не та тема, где дилетанту стоит размахивать руками. Насколько я понял, сам реактор буре неинтересен: в нём нет длинных проводников. Но остановленный реактор надо продолжать охлаждать, и АЭС переходит на дизель-генераторы; топлива на площадке — на несколько суток, потом нужен подвоз. В обычной аварии это решаемая задача. В сценарии, где логистика умерла вместе со связью, — вопрос, который я аккуратно оставлю здесь и отойду: кто-то знает, какие регламенты на этот случай? Ирония, кстати, уже случалась: тот самый сгоревший в 1989-м трансформатор Сейлема — это трансформатор атомной станции.
Тепловым станциям проще в одном и хуже в другом: перезапуститься сами они не могут — насосам и дутью нужно внешнее питание, — а газ к ним качают электрические компрессоры: нет сети — нет газа — нечем делать сеть. Техас в 2021-м попал ровно в эту петлю. А главный герой этой истории — ГЭС: вода крутит турбину, и чтобы начать, ей не нужно внешнее питание. Поднимают погашенную систему, впрочем, не только с гидро: по данным Минэнерго США, больше всего пусковых агрегатов в стране — газовые турбины, а на гидростанции приходится 35–40 процентов при доле в общей мощности всего около десяти. Но турбине нужно топливо, а качают его те самые электрические компрессоры. ГЭС нужна только река. Квебек вернулся за девять часов отчасти потому, что он весь — гидро.
Три мифа
Дальше будет сценарий. Но сначала уберём с дороги три мифа — они сидели и у меня в голове, пока я не полез в отчёты.
Миф 1. «Машины заглохнут, самолёты упадут, электроника умрёт»
Это Голливуд — перенос ядерного ЭМИ на солнечную бурю. У ядерного взрыва есть компонент E1: сверхбыстрый импульс, наводящий ток даже в коротких цепях. У солнечной бури его нет — она работает медленно и через длинные проводники (см. спойлер выше). Автомобилю с его метрами проводки ловить нечего.
Что за E1 — и почему он бьёт мелочь, а буря только гигантов
Пересказ дилетанта, упрощаю до предела. У ядерного взрыва импульс складывается из трёх компонент; E1 — первая и самая быстрая: гамма-излучение выбивает из молекул воздуха электроны, те закручиваются в магнитном поле Земли и излучают один слитный радиоудар длиной в наносекунды. Быстрый — значит высокочастотный: волны от сантиметров до метров. А правило антенны из радиотехники: проводник ловит волну, сравнимую с его собственной длиной. Метровой волне хватает метра провода — поэтому E1 наводится в жгуте автомобиля, дорожке платы, шнуре зарядки. У бури всё наоборот: её «импульс» разворачивается минутами и часами, эквивалентная волна — тысячи километров, и антенной для неё годится только проводник континентального размера. ЛЭП — да. Машина — нет. Один и тот же закон, два конца шкалы.
Для полноты: вторая компонента, E2, похожа на удар молнии — с ней худо-бедно справляются обычные грозозащиты. А третья, E3, — медленная, от вспучивания магнитного поля над взрывом — это по сути маленькая рукотворная геомагнитная буря: бьёт по тем же длинным линиям. То есть ядерный ЭМИ умеет всё, что умеет буря, плюс своё фирменное E1. Буря — только своё.
Причём даже про ядерный ЭМИ Голливуд привирает. Помните «Войну миров» Спилберга, где от импульса разом глохнет весь трафик? Или «Одиннадцать друзей Оушена», где «пинч» гасит весь Лас-Вегас? Так вот: комиссия Конгресса США испытывала 37 автомобилей импульсами с полями до 50 кВ/м — это уровень близкого ядерного взрыва. Результат: с выключенным двигателем не пострадала ни одна машина; с работающим — заглохли 3 из 37 (при полях порядка 30 кВ/м), и все три после этого просто завелись обратно — одной, правда, пришлось потом чинить электронику приборной панели. С самолётами ещё скучнее: ни одной катастрофы, связанной с геомагнитной бурей, в истории авиации нет. Реальные проблемы у авиации другие — в сильную бурю глохнет КВ-связь и плывёт GPS, поэтому рейсы уводят с полярных маршрутов. Неудобно. Не смертельно.
Чтобы получить киношную картинку — весь трафик разом, — поле должно быть ощутимо сильнее. Беда в том, что 50 кВ/м — это, по открытым стандартам, и есть худший случай: на большее поле высотного ядерного взрыва открытые модели не закладываются. Кино просит у физики поля, которых у неё не бывает. А солнечной буре глушить машину просто нечем: полей такого порядка она не создаёт в принципе — её оружие медленное и требует километров провода, см. спойлер.
Так что нет: в момент удара ваша машина едет, ноутбук компилирует, а на телефоне вы всё ещё читаете Хабр. А дальше начинается то, что страшнее мифа. Техника не гибнет — она становится бесполезной. Не разом, а в течение первых же суток: сначала перестаёт грузиться эта самая статья, потом тает батарея — а розетка мертва, и зарядить негде. Исправный телефон превращается в фонарик, фонарик — в кирпич. Город, полный целых устройств, которые больше ничего не умеют.
Миф 2. «Ну посидим без света пару дней — починят»
Обычная авария — это когда сеть цела, а где-то упал провод: нашли, срастили, включили. Геомагнитная буря бьёт в сердце: по силовым трансформаторам сверхвысокого напряжения. Такой трансформатор весит сотни тонн, делается под конкретную подстанцию на заказ, и его изготовление занимает от года до двух. Заводов, способных их делать, в мире единицы, очередь к ним расписана надолго. Аварийный запас у сетей есть, но он рассчитан на единичную аварию: держать на складе десятки таких машин — это как держать запасной авианосец.
И главная петля, из-за которой «год-два» — оценка для мирного времени. Завод, который делает трансформаторы, сам питается от сети — той самой, которую держат трансформаторы. Буря уровня Кэррингтона глобальна: в очередь на замену встаёт весь мир разом, и часть заводов стоит в этой очереди обесточенной. Чтобы делать то, что возвращает электричество, нужно электричество, — или, как формулирует это герой моего романа на вторые сутки: «У них нет электричества, чтобы восстановить электричество».
Кстати, на Хабре есть хороший разбор кэррингтоновской темы с противоположным выводом — «концом цивилизации это не станет». С его физикой я не спорю — она та же, что у меня в разделе «Как это вообще работает», вплоть до выживших смартфонов. Мой вопрос начинается там, где тот разбор останавливается: его автор сам упоминает, что при разборе квебекских завалов часть трансформаторов нашли сплавившимися, — и не спрашивает, чем их менять. Вот про это «чем менять» — вся моя статья.
Сколько именно трансформаторов погибнет при буре уровня Кэррингтона — честно: я так понимаю, не знает никто. Это открытый спор внутри самой отрасли. Одни моделирования предсказывают, что счёт пойдёт на сотни; другие — что сеть развалится и погаснет раньше, чем железо успеет прогореть, и мы получим гигантский, но чинибельный блэкаут. Квебек-1989, вернувший свет через девять часов, — аргумент за вторых. Трансформатор атомной станции Сейлем, сгоревший в ту же самую бурю при живой автоматике, — за первых. Вся разница между «блэкаут на ночь» и «блэкаут на годы» — в том, сколько этих машин размером с дом переживут тихую прожарку первого часа (механика — в спойлере с физикой). И это первый вопрос, который я хочу задать людям, знающим сети изнутри.
Отсюда, кстати, вилка у страховщиков такая широкая. Lloyd’s посчитал сценарий Кэррингтона для США: от 20 до 40 миллионов человек без электричества на срок от 16 дней до двух лет, ущерб — от 0,6 до 2,6 триллиона долларов. «От шестнадцати дней до двух лет» — это не небрежность оценки. Это ровно та самая развилка.
Почему нельзя просто привезти новый трансформатор и заменить — отдельный разговор, он ниже, в разделе про армию.
Миф 3. «Нас предупредят — за Солнцем же следят»
Самый интересный миф, потому что он наполовину правда.
Да, следят. Вспышку мы увидим через 8 минут после того, как она случится, — и начнётся отсчёт: облако летит до Земли от полусуток до трёх суток. Фора есть! Проблема в том, что опасность бури зависит от ориентации магнитного поля внутри облака, а её достоверно измеряет только спутник DSCOVR в полутора миллионах километров от Земли — когда облако пролетает мимо него. Для обычной бури это за 30–60 минут до удара. Для самой быстрой — уровня Кэррингтона, 2000 километров в секунду — примерно за 15. То есть за сутки известно, что «что-то летит». А насколько всё плохо — за четверть часа.
И что делать с этими сутками? Кое-что сделать можно: отложить ремонты, поднять резервную генерацию, перераспределить перетоки, включить трансформаторам принудительное охлаждение, разгрузить межсистемные связи — такой набор мер у операторов есть. Насколько его хватит при буре кэррингтоновского масштаба — не знает никто.
А радикальная защита одна: отвязать трансформаторы от длинных линий, по которым к ним придёт наведённый ток. В масштабе страны это значит — самим устроить контролируемый блэкаут по прогнозу, который может не сбыться. Основное железо это должно уберечь. Но можете представить себе человека, который подписывает решение «вырубить страну» на сутки, а то и на двое? Я вот не представляю.
Почему сутки-двое, а не часик? Потому что буря — не удар, а поток: облако накрывает Землю на часы, магнитосферу трясёт ещё дольше — по шкалам NOAA, на высшем балле возмущения растягиваются до двух суток, а кэррингтоновское событие вообще было серией выбросов: сияния возвращались в небо несколько ночей подряд. Получается, пересидеть надо всю бурю, а не её начало. И потому что энергосистема — не рубильник: погашенную сеть нельзя включить щелчком, перезапуск с нуля — отдельная веселуха на часы, а то и на дни. Выключить легко. Включить — нет.
У этого решения, кстати, есть ценник, и он объясняет всё. Обычный однодневный блэкаут 2003 года — 50 миллионов человек — обошёлся США примерно в 6 миллиардов долларов по оценке Министерства энергетики (разброс оценок — от 4 до 10 миллиардов). Превентивно погасить всю страну на сутки-двое — кратно дороже. А защита сети от геомагнитных бурь стоит от нескольких миллиардов: блокирующие устройства для самых критичных американских подстанций Национальная лаборатория Айдахо оценивала меньше чем в четыре миллиарда долларов. Однократно. Один день слепого простоя стоит дороже, чем защита критичных узлов — навсегда.
И тут честности ради: на Западе про бури не забыли. С 2015 года в Северной Америке действует стандарт, обязывающий сетевых операторов держать наготове план на случай геомагнитного возмущения; с 2017-го поэтапно вводился второй — уже про то, чтобы оценивать уязвимость сети на стадии планирования. Только вот что замечает про первый из них Минэнерго США: стандарт требует, чтобы план был, и почти ничего не говорит о том, что в этом плане должно быть. А дальше в том же документе — список того, чего отрасли по-прежнему не хватает: понимания, как наведённые токи расходятся по сети; доверенных моделей насыщения трансформаторов; согласия хотя бы о том, что и как мониторить. Процедуры есть. Ответа, выдержит ли сеть Кэррингтон, нет.
И главное: эти стандарты — про поведение, а не про железо. Прямого требования ставить те самые блокирующие устройства в них нет, и следов массового внедрения защиты я не нашёл. Каждый отдельный оператор поступает рационально, не тратясь на событие раз в сто лет. Читатели Хабра, кстати, сформулировали эту экономику ещё два года назад в обсуждении того самого разбора: то, чего прямо не требует норматив, превращается в «лишние затраты» без обоснования. Самый заметный пример обратного — Квебек: после блэкаута 1989 года он вложил в защиту сети больше миллиарда долларов (цифра — из того же отчёта Lloyd’s) и теперь считается самым подготовленным регионом планеты. Урок оплачен девятью часами темноты. Остальным, видимо, нужен свой счёт.
Про российскую сеть, к сожалению, во всём этом разделе — ноль. Не потому, что я не искал, а потому что не нашёл: все публичные разборы, отчёты и слушания, которые мне попались, — американские и канадские, у них это открытая тема. Что стоит на наших подстанциях, есть ли у наших сетей регламент на геомагнитную бурю и учения по нему — я не знаю. Если знаете вы — и если это не секрет — расскажите. Это, может быть, самое интересное, что я надеюсь узнать из комментариев.
А ещё у Солнца есть слепая зона — обратная сторона. Тот самый выброс июля 2012 года вылетел из области, которая уже ушла за край видимого диска: с Земли выстрел никто не видел. Мы знаем о нём в деталях по одной причине — на пути случайно оказался научный аппарат STEREO-A, и удар принял он. Сильнейшую бурю за 150 лет человечество измерило не потому, что следило, а потому что повезло с местом парковки одного спутника. Миссия ESA Vigil, которая закроет слепую зону наблюдением сбоку, с точки L5, полетит в 2031 году — по текущему плану ESA, а такие планы имеют привычку сдвигаться вправо. До тех пор полного обзора нет.
Сценарий по времени
Фух. С кишками разобрались. Теперь наконец сценарий. Напомню договорённость: это реконструкция из документированных аварий, а не прогноз. Где есть источник — даю. Где нет — честно помечаю. Точных таймкодов не будет: каждая катастрофа уникальна. Но у всех изученных блэкаутов есть общий ритм. Поехали.
Минуты
Давайте предположим (для эффектности), что удар пришёлся на тёмное время суток.
Свет гаснет не как в кино. Сначала лампы мерцают — сеть уже борется. Потом волнами, район за районом, срабатывает защита: в Квебеке между первым отключившимся автоматом и полной темнотой на 6 миллионов человек прошло меньше девяноста секунд. Для человека на улице это выглядит проще: погасли витрины, светофоры и окна — везде и почти разом.
А потом человек поднимает голову. Над погасшим городом горит небо — и, строго говоря, оно загорелось до того, как город потух: сияние рисуют те же самые токи, которые убивают сеть. Это одно явление, видимое с двух сторон. Просто мегаполис не видел его за своим светом. И увидит его, только когда погаснет сам.
Полярное сияние на широте Москвы — событие почти невозможное, но экстремальная буря сдвигает овал сияний далеко к югу: в 1859-м небо горело над Карибами, а в мае 2024-го — помните ту бурю? — сияния видели над Испанией и даже над Канарами, на широте Сахары. И это была буря в разы слабее кэррингтоновской. Цвет будет, скорее всего, не открыточно-зелёный, а глубокий красный: очевидцы 1859 года описывали «небо цвета крови» — света хватало, чтобы читать газету.
Почему красное, а не зелёное?
Пересказываю, как понял сам, — я это выуживал из научпопа про сияния. Цвет сияния — это химия плюс высота. Зелёным светится атомарный кислород на высотах около 100–150 километров — это «обычное» сияние полярных широт. Красным — тот же кислород, но выше, на 200–400 километрах, где воздух так разрежен, что возбуждённый атом успевает испустить свет, а не потерять энергию в столкновении. Дальше чистая геометрия: чем дальше вы от овала сияний, тем ниже он висит над вашим горизонтом — и из-за горизонта видно только самые высокие, красные слои. Поэтому чем южнее наблюдатель, тем краснее небо. Если же буря такова, что овал сползает прямо на город, — возможны и зелёные занавесы над головой; но историческая статистика низкоширотных сияний — это именно «кровавое небо»: Карибы-1859, Европа-1938, Канары-2024.
Машины при этом едут (мы уже договорились почему). Самолёты не падают. И телефон в руке — жив. Более того: сотовая сеть в первые минуты, скорее всего, тоже жива — вышки должны перейти на аккумуляторы. Но дозвониться уже трудно: миллионы людей одновременно берут телефон (как в Новый год), и сеть падает не от бури, а от нагрузки. Это документировано в каждом крупном блэкауте.
Неприятная новость для водителей. Машины едут — но ехать им уже особо некуда. Светофоры погасли все разом, и каждый перекрёсток стал нерегулируемым — в темноте. Первые минуты водители осторожничают и пропускают друг друга. Потом кто-то устаёт ждать, кто-то не видит помеху справа — «главная» и «уступи дорогу» работают, только пока их видно и пока все верят, что остальные им следуют. Город начинает завязываться в узлы: в Нью-Йорке в 2003-м пробки встали почти сразу — выезд из Манхэттена растягивался на часы, — а перекрёстки регулировали добровольцы, и у них получалось. Аварий станет больше — тёмный город, слепящие фары, и ни одного экипажа, до которого можно дозвониться. Хуже всех в этой тьме пешеходам: переходы погасли вместе со светофорами, и человека на зебре теперь выхватывают из темноты только чужие фары. Утешение одно: скорости в таком хаосе низкие, так что это, предполагаю, в основном жестянка, а не жертвы.
Первые часы
Аккумуляторы сотовых вышек рассчитаны на 2–8 часов. Причём вышка — лишь последнее звено: за ней транспортная сеть и ядро оператора в его дата-центрах, и у каждого звена свой запас батарей и дизеля. Какое умрёт первым — не знаю. Для абонента это в любом случае выглядит одинаково: спустя несколько часов — к середине ночи — связь начинает умирать, не сразу и не везде, а островами. Здесь ещё ловит, за углом уже нет. По-моему, это страшнее мгновенного отключения.
Пока связь дышит, город успевает узнать главное. Телевизор мёртв вместе с розеткой зрителя, но радио продолжает вещать, а у города — миллионы автомобилей, и в каждом приёмник с аккумулятором: во всех задокументированных блэкаутах именно авторадио оставалось последним массовым каналом, люди собирались у машин. Мобильный интернет, пока жив, приносит обрывки — тексты дойдут, фото под вопросом, видео уже нет. И если буря глобальная — а кэррингтоновская глобальна, планета проворачивается под ней за сутки, — эти обрывки будут новостями о темноте от Лиссабона до Владивостока. А что в это время происходит с самим интернетом? Тут — редкая для этой статьи история со счастливым концом. В самом оптоволокне ток не наводится, но вдоль всего трансокеанского кабеля идёт медная жила, питающая усилители, и вот она — длинный проводник: наведённые скачки в трансатлантическом кабеле фиксировали ещё в бурю 1958 года, когда он был целиком медным. В 2021-м на этой жиле даже строили сценарий «интернет-апокалипсиса». А в 2022-м инженеры Google проверили страшилку измерением: пять месяцев следили за напряжением на своих подводных кабелях в реальные бури и экстраполировали до Кэррингтона — вышло около 800 наведённых вольт при штатной устойчивости питания к 6000. Магистрали через океан, похоже, выдержат. Но кабель — только физика связи: дальше берег, дата-центры, DNS, маршрутизация — и всё это на дизелях с конечным топливом. В каком порядке рассыплется этот слоёный пирог — не возьмусь даже предполагать. Связисты, вам слово. Для горожанина итог один: к исходу первых суток любой канал упирается в мёртвую соту и севший телефон.
Вода. Высотки теряют её почти сразу: выше пятого-седьмого этажа воду поднимают электрические насосы. Нижним этажам и частному сектору везёт дольше — пока держится давление в системе; это часы, местами сутки. Лифты встали, и это не только застрявшие люди: город внезапно вспоминает, сколько в нём этажей.
Метро. Поезда встают в перегонах: в вагонах — аварийный свет от аккумуляторов, тоннельная вентиляция сдохла вместе со всем остальным. Спустя полчаса-час духоты в набитом вагоне начинается организованный выход: сотни людей идут по тоннелю до станции при свете телефонных фонариков — мимо контактного рельса, который обесточен, но знает об этом машинист, а не они. Станция встречает их тусклым аварийным светом — он от аккумуляторов, и нормативы закладывают ему не меньше часа работы. Потом гаснет и он — и у метро остаются только фонарики в руках людей. Обмороки в такой эвакуации кажутся мне неизбежными — тут предполагаю. А вот масштаб — факт: в Нью-Йорке в 2003-м блэкаут застал в подземке около 400 тысяч человек на 413 поездах; эвакуация заняла порядка трёх часов, с тепловыми недомоганиями, но без жертв. Боюсь представить, что будет в московский час пик.
Больницы переходят на генераторы — в США больницы обязаны планировать 96 часов автономной работы; какой норматив у нас — не нашёл, буду благодарен за цифру. Заправки не работают: колонка — это электронасос. Бензин в стране есть, достать его нельзя.
Магазины: тут всё завязано на электричество — свет в зале, холодильники, кассы, автоматические двери. Основная масса, скорее всего, просто закроется. Мелкие лавки — на усмотрение хозяина: в Нью-Йорке-2003 магазинчики до утра продавали фонарики и воду за наличку. Предполагаю, у нас разложится так же.
А оплата картой пройдёт? Разбираю цепочку — тут я предполагаю почти всё
Путь одной транзакции. Касса: стационарная умерла вместе с розеткой, но автономные терминалы с аккумулятором и SIM-картой живут часы — и чек, кстати, современная касса умеет пробить офлайн: фискальный накопитель хранит его до лучших времён. Дальше связь: сотовая сеть в первые часы жива, хоть и перегружена. Дальше процессинг банка: дата-центры стоят на дизель-генераторах с топливом на часы-сутки — первое время, вероятно, живы. То есть теоретически цепочка «терминал → сота → банк» может сложиться, и чья-то карта в первый вечер ещё пройдёт. Практически это лотерея, которая жёстче с каждым часом: звенья выпадают одно за другим, и в каком порядке — я не знаю. Знаю другое: банкоматы мертвы с первой секунды. Наличных в городе больше не станет — только те, что уже в карманах. Сколько их сейчас у вас?
К ночи самые дальновидные уже сделали запасы. Паника стартует не сразу: первые часы все ждут, что «скоро включат». Это ожидание — тоже документированная фаза.
Первые сутки
Дома начинают остывать. В октябре при +5 снаружи квартира без отопления теряет тепло за двое-трое суток до уличной температуры — быстрее, чем кажется (здесь диапазон мой — предполагаю). Холодильники потекли; морозилка, если её не открывать, держит холод сутки-двое.
Продуктовый запас мегаполиса — по оценкам логистики, примерно три дня на полках: современная торговля работает «с колёс», склад — это фура в пути. Цифра американская: точных данных по российским сетям я не нашёл, но принцип тот же — наш ритейл тоже держится на «точно в срок», так что зазор, предполагаю, похожего порядка. Фраза «девять приёмов пищи до анархии» — не из фильма, ей сто тридцать лет: американский журналист Альфред Генри Льюис, 1896 год.
И в эти же сутки происходит вещь, которую современному человеку представить, может быть, труднее всего: схлопывается информация. Вышки разрядились — связи больше нет совсем. Ещё вчера ты свайпал ленту, в которой было всё: планета, политика, курсы, мемы. Сегодня объём доступных тебе новостей — это то, что видят твои глаза и слышат твои уши. Подъезд. Двор. Очередь у лавки. Радиус информированности сжался с земного шара до пяти метров вокруг тебя — и у соседей те же пять метров: спросить не у кого, они не знают ничего. Из СМИ остаётся авторадио — пока у станций есть топливо для генераторов, а у машин живы аккумуляторы, — и слухи. Слухи работают как положено слухам: «говорят, на западе свет дали», «говорят, это война». Проверить нельзя почти ничего. Миллионы людей видели этой ночью красивое небо — и почти никто не может связать его с погасшими лампами.
Первые дни
На второй-третий день город доедает полки — тот запас на считанные дни, который ехал «с колёс», больше не едет. А те редкие фуры, что продрались через завязанный в узлы город, упираются в мёртвый распределительный центр: ворота и рампы — на электроприводах, погрузчики — на зарядке, учёт — в компьютере, и некому принять груз, потому что некому об этом распорядиться. Еда, физически находящаяся в городе, заперта в цепочке, каждое звено которой требует электричества и связи. Ну и водитель фуры — тоже человек, и семья у него тоже где-то есть. Генераторы начинают глохнуть — у кого раньше, у кого позже: топливо есть только то, что в баке, заправки мы уже обсудили. Канализационные насосные станции без питания переполняются.
Как, кстати, город «доедает» запертые магазины, если продаж нет? По-разному. Скоропорт погибает в любом случае, и это понимают все: в Нью-Йорке-2003 продавцы просто раздавали тающее мороженое прохожим. Где-то хозяин сам откроется и распродаст остатки за наличные. А где-то витрина не доживёт до его решения. К третьему дню граница между «купил», «выдали» и «взял» размывается вместе с представлением о том, чей это теперь магазин.
И заметьте, чего в этой картине уже нет: работы. Не потому, что все решили не работать, — «выйти на работу» перестало быть выполнимой операцией. Транспорта нет, дозвониться нельзя, узнать, открыт ли твой офис, можно единственным способом — сходив к нему пешком. У подъезда при этом стоит прокатный электросамокат: аккумулятор полный, мотор исправен. Ехать нельзя. Замком управляет приложение, приложением — сервер, сервером — электричество где-то за тысячу километров. Двадцать килограммов исправного транспорта, запертых паролем, которого больше не существует. Продавец не может спросить директора, директор — центральный офис. Каждая организация города в эти дни распадается на отдельных людей, которым некого спросить «что делать». Держите эту мысль: в следующем разделе она станет главной.
Самое тяжёлое в эти дни происходит в больницах. 96 часов автономии — это четверо суток; на исходе четвёртых — если топливо не подвезли — глохнут аппараты ИВЛ, мониторы, диализ. Пациент на ИВЛ живёт, пока есть питание. Диализному нужен сеанс раз в два-три дня — без него счёт идёт на дни. Смертность Катрины исследовали дважды, и в причинах цифры разошлись — но одно из двух исследований отнесло почти половину смертей не к воде, а к болезням: сердце, почки, диабет. А сошлись оба разбора вот в чём: почти половина погибших была старше 75. И это только больницы: по квартирам разбросаны домашние хроники — кислородные концентраторы, работающие от розетки, лекарства, которых осталось на неделю, и аптеки, которые не откроются.
Вода к третьему-четвёртому дню становится главным делом суток. У кого не было запаса, тот уже в очереди у пруда. Тут, кстати, городская квартира прячет резервы, о которых мало кто помнит: бойлер (десятки литров), бачок унитаза, вода в системе отопления — техническая, но для смыва и стирки годится. Это не совет выживальщика, это просто инвентаризация: в катастрофах люди гибли от жажды в домах, где вода была.
И отдельный вопрос, на который я не нашёл ответа: газ в плитах. Его гонят по трубам электрические компрессорные станции — но в самих трубах есть запас давления, и какое-то время конфорка может жить самотёком. Сколько — часы? сутки? — не знаю. Есть знающие газовики?
Тепло: к исходу третьих суток октябрьская квартира сравнялась с улицей. Дальше все живут в верхней одежде, спят одетыми, и у стариков в плохо греющихся телах начинается тихая гипотермия — она убивает не как в кино, а буднично: человек просто слабеет.
И главная развилка этих дней — порядок. Нью-Йорк гас дважды, и это два разных мира. 1977 год: сутки темноты — 1616 разграбленных магазинов и 1037 пожаров. 2003 год: та же тьма — и вечеринки на улицах, волонтёры, регулирующие перекрёстки. Разница не в том, что люди стали лучше. Похоже, главное — видимость помощи: пока людям видно, что система жива и помощь идёт, — они помогают друг другу. Когда видно, что помощи не будет, — начинается 1977-й. Запомните эту вилку, она нам сейчас понадобится.
Первая неделя и дальше
Из города начинают уходить — сначала те, кому есть куда, потом все остальные. Катрина сорвала с места больше миллиона человек по всему побережью — при работающей остальной стране, готовой их принять; сам Новый Орлеан за год потерял больше половины населения. Куда уходить из мегаполиса, когда темно везде, — вопрос без ответа; здесь я дальше не пойду, за меня это делает роман.
К концу недели замыкается самая грязная петля сценария: канализация уже в водоёмах — а люди уже берут из водоёмов воду. Диарейные инфекции — скучное словосочетание и главный страх медиков всех больших катастроф. И тут важная честность: после цунами 2004-го и пакистанского землетрясения больших эпидемий так и не случилось — потому что миру было чем помочь. Чистую воду, обеззараживание и врачей привезли извне, петлю разорвали снаружи. В нашем сценарии никакого «извне» не существует: снаружи то же самое. Кипячение спасает. Костры во дворах — мебель, ветки, заборы — и общий котёл на подъезд, потому что кипятить каждому по кастрюле — дров не напасёшься. Соседи, которые годами не здоровались, знакомятся у огня в первые же сутки. Это не идиллия — это экономика: вместе теплее, быстрее и безопаснее. Пока держится сценарий-2003, дворы живут такими маленькими коммунами вокруг огня.
Цифр общей смертности здесь не будет. Оценки для сценария такого масштаба расходятся на порядок, выбирать между ними — не в моей компетенции, а я, честно говоря, боюсь эту цифру даже представлять. Скажу то, в чём уверен, — механизм: первыми умирают привязанные к инфраструктуре. Те, чья жизнь держалась на розетке, на охлаждённом лекарстве, на сеансе раз в три дня, на лифте до седьмого этажа. Город без электричества убивает не всех подряд — он убивает адресно, по списку зависимостей.
И теперь мы переходим к вопросу, который вы наверняка задаёте с самого начала: хорошо, но где всё это время армия, МЧС, государство? Тут, если честно, самое неуютное место этой статьи.
А как же армия?
Сразу договоримся о рамке, и это не реверанс. Я уверен, что на случай больших аварий существуют планы, регламенты и учения — у энергетиков, у МЧС, у военных. Я их не читал и судить о них не берусь. Вопрос этого раздела вообще не про качество планов. Он про то, как исполняется любой план — хоть идеальный — в среде, где нет связи, транспорта и времени. Инструкция в сейфе не звонит инженеру сама.
Вспоминаем ларёк, которому некого спросить «что делать». Штаб — это тоже организация, и в первые часы он полуслеп, почти как мы. Своя защищённая связь у него наверняка есть — но она соединяет штаб со штабами. А картина катастрофы собирается снизу: с датчиков, из диспетчерских, от дежурных на тысячах объектов — и вот у них защищённых каналов нет. Дозвониться до соседнего ведомства можно. До тысячи подстанций, водоканалов и больниц — нечем. Пока наверху из обрывков складывается понимание «это вся страна и это надолго», внизу уже идут вторые сутки сценария.
Тут честно оговорюсь: возможно, я неправ, и картина у штаба сложится быстро — учения, дублирующие каналы, готовые протоколы. Допустим. Решения приняты в первые же часы. Сценарий это смягчит, и заметно, — но не отменит, потому что проблема глубже координации: армия многое умеет, но трансформаторы она не производит. Идеально управляемая катастрофа отличается от неуправляемой числом жизней — а не тем, вернётся ли свет.
Это я и называю окном координации. Чтобы восстановление вообще началось, десятки факторов должны сойтись — и быстро: где лежат резервные трансформаторы и целы ли они; чем их везти и по каким дорогам; где взять краны и спецтехнику; с каких точек начинать, чтобы поднять хотя бы один остров сети. Такие решения надо отдать за часы. А исполнить — за первые несколько суток. Потому что окно закрывается с трёх сторон одновременно. Первая — понимание: см. выше. Вторая — исполнители: инженер, который знает, как перезапустить подстанцию, на вторые сутки занят другим — у него семья без воды на седьмом этаже. Это не трусость и не саботаж: после Катрины около 250 полицейских Нового Орлеана — примерно каждый седьмой — не вышли на посты: у многих дома стояли в воде, и они были нужны своим. Специалист доступен, пока его семья в безопасности, — дальше он отец, а не инженер. Третья сторона — логистика: даже понятый план и найденный инженер упираются в «доехать и привезти», а это мы уже разбирали.
Теперь контрольные вопросы — я задавал их себе все, пока писал роман.
Резервные трансформаторы из того списка — а они вообще существуют? В США — да: аварийные запасы у сетевых компаний, а в середине 2000-х появились программы обмена запасными между ними. Про наши открытых данных я не нашёл, но резерв наверняка есть и у нас. Проблема в том, что резерв рассчитан на то, для чего резервы и заводят: на единичную аварию. Один сгорел — привезли за недели. Буря бьёт по многим сразу, и запас, рассчитанный на единичные отказы, такой масштаб перестаёт покрывать очень быстро. А везти трансформатор — это спецтрейлер и недели пути по стране, где не работают светофоры и заправки, а дороги ещё с первого вечера завязаны в те самые узлы. Резерв есть. Вопрос масштаба.
Росрезерв? Существует — это не слух, а федеральное агентство с законом о госрезерве: еда, топливо, медикаменты на случай войны и катастроф. Объёмы и склады засекречены. Но узкое место — не запас, а всё те же первые часы. Пока связь жива, приказ «вскрыть и везти» отдать можно — да только некому: наверху это пока «авария на сетях», а стратегический резерв не распаковывают из-за аварии. Когда станет ясно, что это надолго, — отдавать его будет уже нечем: связь к тому времени легла. Склад, до которого не дозвонились вовремя, с которого нечем везти и на котором некому командовать, — это просто очень большое здание с едой. Всё есть — и ничего нельзя. Здесь эта формула просто дорастает до государственного размера.
Убежища, метро, гражданская оборона? Метро строилось как убежище — но убежище решает другую задачу: пересидеть острое — удар, заражение — на автономных запасах, рассчитанных на дни, максимум недели, и выйти. Здесь пересиживать нечего: снаружи не опаснее, чем внутри. А системам убежища — вентиляции, гермозатворам, свету — нужно всё то же конечное дизельное питание. Убежище отвечает на вопрос «как пережить неделю». Сценарий спрашивает: «как жить годы». Про реальные запасы и регламенты ГО я знаю ровно ноль — и подозреваю, что немалая их часть закрыта по уважительным причинам. Но у гражданской обороны есть и открытая сторона: нормативы, СНиПы убежищ, учения. Если вы в этом разбираетесь — поделитесь той частью, которую можно.
Военная связь и техника? Предположу: всё, что проектировалось под ядерную войну, проектировалось и под ядерный ЭМИ — а он жёстче солнечной бури (см. спойлер про E1). Если что-то в стране и переживёт удар штатно, то именно такие системы: своя автономия, своё экранирование, своё топливо. Две оговорки. Автономия меряется днями и цистернами — дальше тот же таймер, что у больничного генератора. И связь: дальняя КВ-связь во время самой бури деградирует вплоть до полной немоты — по шкалам NOAA, в сильнейшую бурю распространение коротких волн может быть невозможно сутки-двое: ионосфера, от которой отражается сигнал, кипит. То есть в самые критичные часы даже защищённые каналы работают хуже всего. Это не теория: 23 мая 1967 года все три американских радара раннего предупреждения — Аляска, Гренландия, Британия — «заглохли» разом, и военные приняли это за советское глушение, то есть за возможное начало войны. Бомбардировщики уже готовили к вылету, когда солнечные прогнозисты NORAD объяснили: это буря. Мир в тот день спасли метеорологи космической погоды.
Отдельная история — спутники. В феврале 2022-го слабая — по шкалам даже не средняя — буря свела с орбиты почти 40 из 49 свежезапущенных Starlink — они ещё стояли на низкой парковочной орбите, где атмосфера ближе всего. Буря не сломала в них ни одной микросхемы — она просто разогрела атмосферу, о которую они затормозили. Этажом выше спокойнее: рабочая группировка Starlink пережила даже сильную бурю мая 2024-го без потерь — запас высоты решает. Но у самого верхнего этажа своя беда: геостационарным спутникам торможение безразлично вовсе, зато их там достают радиация и электризация: отказы, которые связывают с возмущённой космической погодой, документированы — от канадских связных Anik в 1994-м до «зомби-спутника» Galaxy 15 в 2010-м. Что сделает буря в разы сильнее — вопрос, от которого неуютно на любой высоте.
Чтобы раздел не превратился в сплошную депрессию — важная честность в другую сторону. Войска в город войдут, тут у меня сомнений нет: колонны, патрули, полевые кухни, раздача воды — всё это будет, и там, куда колонна доехала, будет и порядок, и помощь. Не везде — но будет. Главный вопрос к этой помощи другой: не «где», а «надолго ли». Она не чинит сеть — она выигрывает время. Хватит ли его, решает всё та же развилка: если железо уцелело и первые острова сети поднимутся за дни или недели — эта помощь окажется тем, что спасло город. Если трансформаторы сгорели и счёт пошёл на годы…
И здесь стреляет та вилка из «Первых дней»: порядок держится, пока людям видно, что помощь идёт. Окно координации — это не только про трансформаторы. Это гонка между реальной помощью и ощущением её отсутствия. Помощь, которая приехала на пятый день, может опоздать не потому, что города уже нет, — а потому, что правила жизни в городе уже изменились.
Для обычного человека вывод из всего этого один, и он скучнее любой конспирологии: в первые дни рассчитывать надо на себя и на соседей — не потому, что «никто не придёт», а потому, что даже идеальному «придут» нужно время. У окна координации нет злодея. В нём вообще никто не виноват. Оно просто закрывается.
Соберу всё, что мы разобрали, в три строки. Буря не бьёт по вашей технике — она бьёт по сети; сеть либо гаснет на часы, либо теряет трансформаторы на годы, и никто не знает, что из двух. Город умирает не от удара, а от каскада зависимостей: вода, тепло, еда, связь, порядок. А решают в итоге не вольты, а люди — и то, какой сценарий выберет их двор, пока закрывается окно.
Кажется, это вся картина, которую я смог собрать. Теперь — как и обещал: где всё это расходится с моим собственным романом.
Где физика уступила истории
Напомню рамку: роман я писал про людей, а не про физику катастрофы, и там, где правда мешала истории, я выбирал историю. Ниже — самые крупные из этих выборов. А после них — то, что вышло наоборот: места, где я, сам того не зная, угадал.
Допущение первое: «Щелчок. Всё гаснет. Разом». Это первая страница романа — свет умирает мгновенно, одним щелчком. Вы уже знаете, как на самом деле: мерцание, волны отключений, каскад — в Квебеке на это ушло меньше полутора минут, в системе покрупнее счёт, возможно, идёт на минуты. Я был уверен, что это моё самое наглое сжатие. А когда сел разбираться — выяснилось, что приврал я меньше, чем думал. Каскад — это не плавное угасание, это очередь мгновенных отключений: защита выбивает районы один за другим, и каждый район гаснет именно щелчком. Минуты каскада видит диспетчер на схеме. Прохожий на тротуаре видит один щелчок — свой. А вот что я упустил — так это мерцание перед ударом. В романе его нет. Я о нём просто не знал.
Допущение второе, самое крупное: моментально глохнут машины. В первые секунды романа — аварии, мёртвые двигатели, водители, крутящие ключ. Теперь вы знаете: машины едут. Это голливудский миф про ядерный ЭМИ, приклеенный к солнечной буре. Смешная деталь: старые карбюраторные «Жигули» у меня при этом ездят — то есть я честно воспроизвёл правило ядерного ЭМИ, не подозревая, что взял его не с той полки. Зачем мне были мёртвые машины? Затем, что герой должен идти пешком. Пятьдесят километров пешком через умирающий город — это роман. Пятьдесят минут на живой машине — это поездка на дачу.
Допущение третье: «сгорело всё, что было в розетке». У героев умирает вся техника, подключённая к сети, — стационарники, ноутбуки на зарядке, — а автономное живёт. Красивое правило, я в него верил, пока писал: оно выглядело физично. Разбор показал: наведённый бурей ток до квартир не доходит — его останавливают те самые трансформаторы, которые он убивает. Что могло убить технику в розетках — так это броски напряжения в минуты агонии сети, но это лотерея, а не закон: чей-то блок питания сгорит, чей-то переживёт. Так что невезучий ноутбук главного героя оправдан. А вот «у всех и всё» — приврал.
Допущение четвёртое: связь умирает сразу. Уже в первые минуты — «нет сети», навсегда. В реальности вышки держатся на аккумуляторах часы, и связь умирает островами, через перегрузку, к середине ночи. Зачем я её убил мгновенно? Роману была нужна немедленная изоляция: пять метров информированности с первой страницы, никто никому не дозвонится, каждый один на один с темнотой. Реальность добрее на несколько часов. Хотя тут как посмотреть: услышать обрывки новостей и только потом оглохнуть — пожалуй, страшнее, чем оглохнуть сразу.
И спорное: газ. В романе конфорки умирают к утру первого дня. Выше я честно признался, что не знаю, сколько живёт самотёк в городской трубе, — может оказаться, что тут я тоже приврал. Этот пункт я оставляю открытым для ваших комментариев.
А теперь другая колонка счёта.
Красное небо. Тут честно признаюсь в обратном: не угадал — списал. Про «кроваво-красные» небеса 1859 года я вычитал в свидетельствах очевидцев ещё до того, как сел писать, — потому и московское небо у меня такого цвета. Правда, уверенности, что на широте Москвы оно будет таким же, у меня не было: очевидцы-то писали про другой конец планеты. Убедился только сейчас, готовя статью, — и в физике (кислород, высоты, геометрия горизонта), и в прецедентах: красные небеса мая 2024-го стояли над всей Европой. Короче, списал — но сошлось.
Пожары: сюжетный спойлер романа — если собираетесь читать, не открывайте
Пожары. В романе город горит с первого вечера — в рандомных местах, а один дачный посёлок выгорает целиком — при том, что соседние стоят. Я не знал термина «дисперсия», я просто чувствовал, что огонь должен быть несправедливым. Оказалось, физика согласна: возгорания при коллапсе — лотерея, а выгорает дотла то место, где некому тушить. Механизм я, возможно, напутал — итог, похоже, честный.
Костры во дворах. Мой двор в романе самоорганизуется за сутки: костёр, общий котёл, вода из пруда, дежурства. Я боялся, что это идеализм. Потом прочитал про блэкаут 2003 года — добровольцы на перекрёстках, розданное мороженое, вечеринки на тёмных улицах — и про то, что поведение в катастрофе решает видимость помощи. Первые дни люди лучше, чем мы о них думаем. Дальше — как повезёт со сценарием.
Батарея, которая бьётся током. Есть у меня сцена: человек в темноте хватается за батарею отопления и получает удар. Тут я не гадал, а рассуждал: трубы — железо, железо — проводник, значит, может ударить. Сомневался только, пробьёт ли через краску на старом чугуне. И вот тут вышло ни туда ни сюда. Половину цепочки разбор подтвердил: наведённые токи в длинных трубопроводах документированы, а трубы отопления — это километры сплошного металла без трансформаторных разрывов. В старом фонде с чугуном и стальными стояками, где мой герой и живёт, цепь непрерывна. За пластиковой трубой новостройки батарея была бы гальванически отрезана. А вот вторую половину — нет: в тех документах речь о потенциале между трубой и грунтом, о катодной защите и коррозии, а не о человеке, взявшемся за радиатор. Хватит ли этой разности, чтобы ударить, я так и не выяснил. Насчёт краски, впрочем, сомневался зря: у реальной батареи всегда найдётся голый металл — вентиль, резьба, скол. Так что не «угадал», а «может быть». Электрики, это вопрос вам.
И гидроэлектростанция. Точкой надежды в романе я сделал ГЭС — и тоже не случайно: по моим дилетантским прикидкам, ей нужно меньше всех — вода течёт сама, — а внутри она устроена достаточно просто, чтобы её могли поддерживать выжившие. Уже потом я узнал, что мёртвую энергосистему и правда поднимают с таких станций: им не нужно электричество, чтобы делать электричество. Прикидка оказалась термином: это называется «black start».
Подводя итог: я старался сжать время, добавил жестокости железу — машинам, розеткам, антеннам. Но с огромным вниманием прислушивался к людям в моём романе. Хочется верить, что именно в них я не приврал ни разу.
Вместо выводов
Чего в этой статье не будет — так это выводов. Особенно в стиле «купите генератор и запас тушёнки». Во-первых, таких статей и без меня достаточно. Во-вторых, я не верю в подготовку к сценарию, у которого нет расписания: буря уровня Кэррингтона случится раз в сто-двести лет — завтра или через век. Эта статья не про то, как спастись. Она про то, как всё устроено — и как тихо оно держится на нескольких сотнях машин размером с дом. Я начал этот текст с ощущения, что наш мир — хрупкая штука. Теперь вы знаете, из чего эта хрупкость сделана.
Вместо выводов — вопросы. Четыре главных:
Трансформаторы. Главный вопрос всей статьи: сколько их переживёт бурю уровня Кэррингтона? Это блэкаут на часы, как в Квебеке, — или на годы, как в худших оценках страховщиков?
Наши сети. Стоит ли на российских сетях защита от наведённых токов — и есть ли регламент на случай большой бури?
АЭС. Как выглядит регламент длительной потери внешнего питания, когда подвоза топлива нет? И главное: что будет, если всё-таки встанет охлаждение?
Интернет. С подводными кабелями, если верить измерениям Google, обойдётся — а как умирает всё остальное: ЦОДы, береговые станции, DNS, маршрутизация?
И ещё пять поменьше, я задавал их по дороге: что переживёт минуты агонии сети в наших розетках; чем на самом деле располагают метро и ГО; может ли батарея отопления в старом фонде ударить током; сколько проживёт газовая конфорка на самотёке; что я переврал про КВ-связь и спутниковые орбиты.
Если знаете ответ хоть на один — и если он не секретный — я приду за ним в комментарии.
И последнее. Во вступлении я говорил, что хотел понять три вещи: как я буду себя чувствовать, что будет происходить вокруг — и что будет дальше. На второй вопрос я попытался ответить этой статьёй, и вы теперь знаете, где я ошибся. А на первый и третий — «как я буду себя чувствовать?» и «что будет дальше?» — у меня ушло восемьсот тысяч знаков. Они называются «DOWNGRADE» и лежат тут: https://ridero.ru/books/downgrade/. Это не история о конце света. Это история о том, что остаётся, когда убрали всё лишнее.
Ну и всё-таки… Насколько я ошибся?
