Спасибо за хорошую отсылку к Попперу! Метасмысл научных гипотез и моделей часто выходит за рамки формулы «выдвинуть гипотезу и проверить её». Производство знания базируется на способности нас самих описать самих себя.
То есть из этой модели мы можем операционализировать индикаторы «Садов», конечно, и на их основе рассчитать метрики для валидного определения их присутствия, но мне думается, что пока о таких расчетах говорить рано.
Что важно (и тут вы очень верно говорите о темпоральности): признавая то, что реактивная природа «Горнил» устроена таким образом, что их хрупкость значительно выше, чем у стабильных «Садов», мы получаем понимание того, как наше воздействие на нашу собственную систему может привести к необратимым результатам (сродни тем моделям коэволюции и динамики биосферы, которые в своё время делал Н. Н. Моисеев).
Наверное, самый красивый вывод всей конструктивистской логики (а тут важно сказать, что я не спорю с Лю Цысинем, а просто даю ответ на тот же вопрос с другой логической стороны) заключается в том, что любое знание о чём-то — это в конечном счёте знание о нас самих.
Вы рассматриваете СТЭ только в концепции r-стратегии, однако существует K-стратегия, которая характерна как раз для более развитых и сложных видов (высшие приматы, киты, слоны). Тут важно понимать, что среда обладает ёмкостью, которая не позволяет экспансии быть беспредельной.
Эволюционируя, биогеоценозы (а в СТЭ известно, что эволюция происходит именно в рамках системных связок, а не отдельных изолированных элементов) достигают так называемого климакса, когда отношение валовой продукции к дыханию стремится к единице. Системе приходится поддерживать и усложнять внутренние связи, не переходя в экспансию (пример: реликтовые дубравы, тропические леса, древние рифы).
Ну и возвращаясь к социологии, отмечу, что сама по себе стратегия поглощения никогда не бывает оторвана от стратегии кооперации. В случае с «Горнилами» и «Садами» мы не говорим о том, что «Сады» — пацифисты, а о том, что модуль их стратегии выстроен как раз на доминацию симбиотического сценария. Оттого и раздражение, оказываемое «Горнилами» на них, дестабилизирует их структуру и приводит к разрушению системы.
Спасибо за очень содержательный комментарий! Попробую ответить на него, оставаясь в поле социологии систем (в духе которой и написана статья).
Стоит отметить, что изначально эта модель построена на кибернетическом подходе, и в её основе лежит не бинарная логика Аристотеля, а поликонтекстуральная логика Готтхарда Гюнтера. Это понимание как раз и даёт ответ на то, как «Сады» могут мыслить «Горнила», а мы внутри «Горнила» — мыслить «Сады».
Сложные системы выходят за рамки моноконтекстуальных бинарных кодов (у Лумана этот переход объясняется функциональной дифференциацией). Они способны к многоконтекстуальным операциям трансъюнкции и использованию «значений отвержения». Благодаря этому система может рефлексировать о свойствах, которые являются для неё предельными или чуждыми (тотальный антагонизм, война), и использовать эти значения как часть своего re-entry (повторного различения и определения собственных границ).
Проще говоря: чтобы понять, кто я, нужно определить, кем я не являюсь. Этот подход известен нам ещё со времён апофатической философии.
Из кибернетики же вытекает и ответ на тезис о том, что возникновение «Садов» допустимо только при полном отсутствии антагонизма в изначальных биологических условиях.
Эволюция, как показали работы фон Фёрстера, на которого я тут неявно опираюсь, — это процесс роста сложности, и, как известно, система стремится редуцировать сложность внешнего мира, трансформируя её во внутреннюю сложность в процессе селекций (выборов).
То, что мы видим в нашей модели (и здесь вы абсолютно верно отмечаете необходимость строгого определения категории «цивилизация», которую я бы связал не просто с биологической жизнью, а с возникновением рефлексии у агентов, то есть способности наблюдать собственное наблюдение), — это доминация гоббсовского сценария антагонизма, где сложность достигается путём столкновения и поглощения.
Это может быть обусловлено огромным объёмом факторов, в то время как иные условия окружающей среды могут, наоборот, становиться триггерами для создания сложности на механике уподобления (примечательно, что и у нас на Земле есть восточная логика, которая как раз работает в такой схеме).
То есть «Сад» — это не место, где вовсе не было хищников, это такая система, которая дифференцировала хищничество в кооперацию.
Очень метко подмечено и цитатой Пола наше эгоцентричное мышление — да, оно, безусловно, такое.
В модели «Горнил» и «Садов» мы неизбежно сталкиваемся с дуализмом, который при должной контекстуализации вовсе не так двойственен. Различения, создаваемые нами на своих границах, имеют так называемое «слепое пятно», которое возникает из-за неспособности нашего сознания что-либо придумать ex nihilo. То есть, как и «Тёмный лес» Лю Цысиня, это будет оставаться проекцией человеческой теории систем на некое нечеловеческое, неозначенное поле.
Поэтому в реальности, если бы мы вышли в космическое «поле», как социологи с анкетами, мы бы увидели огромное разнообразие, которое бы потом причёсывали индексами к группе «Горнил» и «Садов». То есть это даже не столько эгоцентризм, сколько принципиальная неспособность нас быть не нами, проще говоря.
И тем не менее в том и ценность моделирования, что мы по своей сути можем наблюдать за тем, как мы наблюдаем (это как раз тезис о том, как работают кибернетические модели второго порядка).
Information
Rating
953-rd
Location
Санкт-Петербург, Санкт-Петербург и область, Россия
Спасибо за хорошую отсылку к Попперу! Метасмысл научных гипотез и моделей часто выходит за рамки формулы «выдвинуть гипотезу и проверить её». Производство знания базируется на способности нас самих описать самих себя.
То есть из этой модели мы можем операционализировать индикаторы «Садов», конечно, и на их основе рассчитать метрики для валидного определения их присутствия, но мне думается, что пока о таких расчетах говорить рано.
Что важно (и тут вы очень верно говорите о темпоральности): признавая то, что реактивная природа «Горнил» устроена таким образом, что их хрупкость значительно выше, чем у стабильных «Садов», мы получаем понимание того, как наше воздействие на нашу собственную систему может привести к необратимым результатам (сродни тем моделям коэволюции и динамики биосферы, которые в своё время делал Н. Н. Моисеев).
Наверное, самый красивый вывод всей конструктивистской логики (а тут важно сказать, что я не спорю с Лю Цысинем, а просто даю ответ на тот же вопрос с другой логической стороны) заключается в том, что любое знание о чём-то — это в конечном счёте знание о нас самих.
Вы рассматриваете СТЭ только в концепции r-стратегии, однако существует K-стратегия, которая характерна как раз для более развитых и сложных видов (высшие приматы, киты, слоны). Тут важно понимать, что среда обладает ёмкостью, которая не позволяет экспансии быть беспредельной.
Эволюционируя, биогеоценозы (а в СТЭ известно, что эволюция происходит именно в рамках системных связок, а не отдельных изолированных элементов) достигают так называемого климакса, когда отношение валовой продукции к дыханию стремится к единице. Системе приходится поддерживать и усложнять внутренние связи, не переходя в экспансию (пример: реликтовые дубравы, тропические леса, древние рифы).
Ну и возвращаясь к социологии, отмечу, что сама по себе стратегия поглощения никогда не бывает оторвана от стратегии кооперации. В случае с «Горнилами» и «Садами» мы не говорим о том, что «Сады» — пацифисты, а о том, что модуль их стратегии выстроен как раз на доминацию симбиотического сценария. Оттого и раздражение, оказываемое «Горнилами» на них, дестабилизирует их структуру и приводит к разрушению системы.
Спасибо за очень содержательный комментарий! Попробую ответить на него, оставаясь в поле социологии систем (в духе которой и написана статья).
Стоит отметить, что изначально эта модель построена на кибернетическом подходе, и в её основе лежит не бинарная логика Аристотеля, а поликонтекстуральная логика Готтхарда Гюнтера. Это понимание как раз и даёт ответ на то, как «Сады» могут мыслить «Горнила», а мы внутри «Горнила» — мыслить «Сады».
Сложные системы выходят за рамки моноконтекстуальных бинарных кодов (у Лумана этот переход объясняется функциональной дифференциацией). Они способны к многоконтекстуальным операциям трансъюнкции и использованию «значений отвержения». Благодаря этому система может рефлексировать о свойствах, которые являются для неё предельными или чуждыми (тотальный антагонизм, война), и использовать эти значения как часть своего re-entry (повторного различения и определения собственных границ).
Проще говоря: чтобы понять, кто я, нужно определить, кем я не являюсь. Этот подход известен нам ещё со времён апофатической философии.
Из кибернетики же вытекает и ответ на тезис о том, что возникновение «Садов» допустимо только при полном отсутствии антагонизма в изначальных биологических условиях.
Эволюция, как показали работы фон Фёрстера, на которого я тут неявно опираюсь, — это процесс роста сложности, и, как известно, система стремится редуцировать сложность внешнего мира, трансформируя её во внутреннюю сложность в процессе селекций (выборов).
То, что мы видим в нашей модели (и здесь вы абсолютно верно отмечаете необходимость строгого определения категории «цивилизация», которую я бы связал не просто с биологической жизнью, а с возникновением рефлексии у агентов, то есть способности наблюдать собственное наблюдение), — это доминация гоббсовского сценария антагонизма, где сложность достигается путём столкновения и поглощения.
Это может быть обусловлено огромным объёмом факторов, в то время как иные условия окружающей среды могут, наоборот, становиться триггерами для создания сложности на механике уподобления (примечательно, что и у нас на Земле есть восточная логика, которая как раз работает в такой схеме).
То есть «Сад» — это не место, где вовсе не было хищников, это такая система, которая дифференцировала хищничество в кооперацию.
Очень метко подмечено и цитатой Пола наше эгоцентричное мышление — да, оно, безусловно, такое.
В модели «Горнил» и «Садов» мы неизбежно сталкиваемся с дуализмом, который при должной контекстуализации вовсе не так двойственен. Различения, создаваемые нами на своих границах, имеют так называемое «слепое пятно», которое возникает из-за неспособности нашего сознания что-либо придумать ex nihilo. То есть, как и «Тёмный лес» Лю Цысиня, это будет оставаться проекцией человеческой теории систем на некое нечеловеческое, неозначенное поле.
Поэтому в реальности, если бы мы вышли в космическое «поле», как социологи с анкетами, мы бы увидели огромное разнообразие, которое бы потом причёсывали индексами к группе «Горнил» и «Садов». То есть это даже не столько эгоцентризм, сколько принципиальная неспособность нас быть не нами, проще говоря.
И тем не менее в том и ценность моделирования, что мы по своей сути можем наблюдать за тем, как мы наблюдаем (это как раз тезис о том, как работают кибернетические модели второго порядка).