Почему повторяющиеся ночные кошмары — это не поломка психики, а её работа?

Повторяющийся кошмар — один из самых изматывающих феноменов, с которыми сталкивается человек. Один и тот же сюжет, одни и те же образы, одно и то же ощущение беспомощности. Такие сны будто крадут жизнь. Иногда это длится годами.

Самое простое — назвать это поломкой. Что-то сломалось, что-то зациклилось, что-то не работает как надо — и хоть в этих установках появляется ощущение призрачного контроля. Ведь поломку можно пофиксить.

Нейробиология и психоанализ с таким бытовым взглядом на кошмар не согласны. Но по разным причинам — и именно в этом различии скрыто самое интересное.

Что происходит в мозге во время кошмара

Кошмар — это не просто неприятный сон. С нейробиологической точки зрения это специфическое состояние, при котором нарушается нормальная работа лимбико-префронтальной системы.

В норме во время REM-сна (от rapid eye movement — быстрые движения глаз; это фаза, в которой мозг наиболее активен, а глаза под закрытыми веками двигаются) эмоциональная регуляция обеспечивается взаимодействием префронтальных и лимбических сетей — в частности, миндалины, центра страха. При кошмаре этот баланс нарушается: миндалина гиперактивна, регуляторные механизмы не справляются. Система перегружается, и человек просыпается.

Исследование Луи-Филиппа Марки с коллегами (Marquis L.-P. et al., Frontiers in Neuroscience, 2021) показало неожиданное: мозг людей с частыми кошмарами работает иначе даже днём, когда они ни о чём плохом не думают. Не только во сне — а в состоянии покоя. Это говорит о том, что повторяющийся кошмар — не случайный сбой, а устойчивое состояние, которое живёт в мозге постоянно.

Дэвид Иглмен — нейробиолог, автор книги «Мозг. Ваша личная история», которая издана на русском, однажды устроил соревнование с десятилетним мальчиком Остином Набером — чемпионом мира по капстекингу среди детей (соревнование, кто быстрее соберёт и разберёт пирамидки из специальных пластиковых стаканчиков). Остин управился за пять секунд. Иглмен — за сорок три.

Сразу после этого Иглмен замерил активность мозга обоих — с помощью ЭЭГ, электродов на коже головы. Логично было бы предположить, что мозг чемпиона работает на повышенных оборотах — ведь такая скорость, такая точность. Но всё оказалось наоборот! Активность мозга Иглмена была высокой — мозг новичка бросал на незнакомую задачу все имеющиеся ресурсы. У Остина картина была ближе к состоянию покоя.

Для ученого это стало наглядным примером того, что происходит с мозгом, когда он перестаёт сталкиваться с незнакомым.

Победа, которая останавливает рост

Когда мы осваиваем что-то новое, мозг работает на износ: задействует префронтальную кору, теменную кору, мозжечок — все ресурсы брошены на решение незнакомой задачи. Но чем больше мы практикуемся, тем глубже навык уходит в структуру мозга — буквально прожигается в нейронных связях. И однажды он перестаёт требовать сознательного участия. Остин не думает о том, как складывать стаканчики. Его мозг просто делает это — тихо, экономно, на автопилоте.

Иглмен называет это встраиванием навыка в микроструктуру мозга. Мозг превращает когнитивную программу общего назначения в специализированное аппаратное обеспечение. Это и есть мастерство.

Первую часть про механику — почему выгорание, тревога, паралич решений и конфликты в командах – это не поломки характера, а адаптации — можно почитать тут. Настоящая же статья — про то, что с этим делать, если вы руководитель и видите всё это у себя в команде.

Руководитель — это не отдельный человек в системе

Стресс руководителя не остаётся при нём как его личное дело. Он влияет на окружающих.

Датское исследование (Grynderup M.B. et al., 2022) отслеживало более пяти тысяч сотрудников на протяжении нескольких лет. Они выявили, что стресс руководителя передаётся команде и остаётся измеримым через год после первоначальной передачи через механизм «эмоционального заражения» («The contagious leader: a panel study on occupational stress transfer in a large Danish municipality» https://pmc.ncbi.nlm.nih.gov/articles/PMC9540037/). Оно работает через мимику, голос, язык тела — всё это мозг окружающих считывает автоматически, без участия сознания. На видимом плане это необъяснимая тревога, которую невозможно увязать с реальной опасностью — всё же нормально.

Сигал Барсаде, исследователь организационного поведения, говорит: сотрудники зеркалят эмоциональное состояние руководителя значительно сильнее, чем состояние коллег (Barsade S.G. «The Ripple Effect: Emotional Contagion and its Influence on Group Behavior», Administrative Science Quarterly, 2002 https://journals.sagepub.com/doi/10.2307/3094912). Иерархия усиливает передачу — с эволюционной точки зрения эмоциональное состояние того, кто стоит выше, всегда было сигналом об опасности для всей группы.

У мозга есть механизмы действия. Их можно понять. И с этим пониманием можно уже изменить то, как вы принимаете решения, строите отношения и справляетесь с собой в сложные моменты. Этим занимается нейробиология последние несколько десятилетий. И этим же — хотя совсем другими методами и другим языком — психоанализ занимается больше ста лет.

Дэвид Иглмен — нейробиолог из Стэнфорда, автор книги «Мозг. Ваша личная история» (переведена на русский) и нескольких документальных сериалов о работе мозга. Он из тех учёных, кто занимается не только исследованиями в лаборатории, но и вопросом, который обычно остаётся за скобками науки: что всё это значит для конкретного человека и его конкретной жизни? Его главная тема — нейропластичность: как мозг строит модель реальности и как эту модель можно менять. Очень позитивный ученый!

Я практикующий психоаналитик. Когда я слушала его интервью, несколько раз ловила себя на мысли: он описывает нейробиологическим языком то, о чём мы говорим в клинической практике каждый день. Два разных языка — одна картина. И вместе они дают кое-что практически ценное: не просто объяснение того, как устроен мозг, а несколько конкретных механизмов работы с ним.

О них и пойдёт речь.

Мозг — не зеркало реальности. Он её конструирует.

Начнём с неудобного: если мы убеждены, что реальность монолитна и дана нам в готовом виде, — дорога к изменению закрыта. Зачем что-то делать с собой, если всё уже определено? Зачем пересматривать убеждения, если они просто «отражают то, что есть»? Это не философский вопрос — это вопрос о том, возможно ли вообще меняться.

Представьте человека, который ищет ключи от машины на рабочем столе. Он не просто смотрит — он активно проверяет гипотезы. Каждый взгляд — это вопрос: здесь? Нет. Здесь? Нет. Пока предсказание не совпадёт с реальностью.

Именно так работает мозг всегда — не только когда ищет ключи. Он непрерывно строит модели реальности, генерирует предсказания и сверяет их с тем, что приходит снаружи. Нейробиолог Карл Фристон называет это активным выводом: мы не пассивно воспринимаем мир, мы активно его конструируем. Разница между предсказанием и реальностью — это ошибка предсказания, или, на языке Фристона, удивление.

И главная задача мозга — это удивление минимизировать.

Делает он это двумя способами. Первый — обновить модель: принять, что мир устроен иначе, чем казалось. Второй — изменить реальность: действовать так, чтобы мир соответствовал ожиданиям. В норме между этими двумя способами существует постоянный живой баланс.

Но есть одно условие: чтобы обновлять модель, нужно доверять входящим сигналам. Мозг не обрабатывает все сигналы одинаково — он взвешивает их по точности, решая, каким доверять, а каким нет. Это и есть механизм внимания, который управляется нейромодуляторами. Именно здесь кроется уязвимость.

Когда этот механизм перестаёт работать гибко — мозг перестаёт обновляться. Он продолжает жить в старой модели, всё больше изолируя себя от реальности. Это и есть ловушка.

Фрейд описывал нечто похожее другим языком: торможение как ограничение функции эго из осторожности или вследствие уменьшения энергии. Психика, столкнувшаяся с невыносимым конфликтом, не разрушается — она сужается. Перестаёт делать то, что могла бы делать. Не потому что не хочет, а потому что это кажется опасным.

Почему Фрейд и квантовая механика объясняют бизнес-решения лучше, чем большинство MBA-курсов

Я пришла в психоанализ из топ-менеджмента в IT. Последние 4 года я развиваюсь в психоанализе: как в частной практике, так и в B2B. Я практик до мозга костей и поэтому все получаемые знания сразу переношу на понятные мне бизнес-структуры. И чем дольше я работаю на стыке этих двух миров, тем отчётливее вижу одно и то же: когда бизнес буксует, он ищет причину не там.

И причина лежит не в стратегии, не в рынке, не в конкурентах.

На днях слушала подкаст с участием Карла Фристона – нейробиолога и психиатра. Его принцип свободной энергии и учение о том, как работает мозг – это то, что взрывает тот самый мозг. Ниже я изложу содержание подкаста и свои соображения (увяжу с психоанализом, к которому я имею прямое отношение, как практикующий психоаналитический психотерапевт).

Согласно Фристону, мозг — это маленький учёный, который не пассивно воспринимает мир, а постоянно строит гипотезы о нём и проверяет их. Он генерирует предсказания («что я сейчас увижу/услышу/почувствую?»), а затем сверяет их с реальными ощущениями. Разница между предсказанием и реальностью — это ошибка предсказания. Минимизация этой ошибки и есть то, что Фристон называет принципом свободной энергии. Наш мозг неустанно работает на то, чтобы расхождение внутренней модели мира и самой реальности было максимально небольшим.

Мозг может минимизировать ошибку предсказания двумя способами: