Мозг

Когда два инженера расходятся во мнениях после одного и того же код-ревью, первый импульс — проверить коммуникацию. Поговорить, уточнить, переформулировать. Иногда это помогает. Но есть случаи, когда проблема глубже: люди буквально воспринимают разные версии одной реальности. Не из-за невнимательности — из-за биологии. Немецкий биолог Якоб фон Икскюль описал этот механизм сто лет назад для животных. Для людей он работает так же — только сложнее.

Десять инженеров на архитектурном ревью. Один экран, один набор данных, сорок минут обсуждения. Потом каждый пишет саммари для команды.

Саммари получаются разные. Не в деталях — в ключевых выводах.

Это не проблема протокола совещания.

Стивен Порджес в 1988 году работал с данными кардиомониторинга новорождённых в интенсивной терапии. Он смотрел не на патологию — он смотрел на норму. На здоровых детей. И заметил странную вещь: вариабельность сердечного ритма у разных детей в одинаковых условиях покоя вела себя по-разному. Не случайным образом — паттерно. Будто у каждого сердца был собственный почерк, заложенный ещё до того, как ребёнок научился говорить, читать или заполнять психологические тесты.

Порджес назвал это «вагальным тонусом» и потратил следующие двадцать лет, пытаясь объяснить, что это значит.

Он объяснил. Но объяснение поставило под вопрос большую часть того, что мы думали про типологию личности.

В философии сознания тезис о расширенном разуме утверждает, что разум не ограничивается мозгом или даже телом, а выходит за их пределы в физический мир. Согласно этому тезису, некоторые объекты внешнего окружения могут становиться частью когнитивного процесса, функционируя тем самым как продолжение самого разума. В качестве примеров таких объектов можно привести письменные вычисления, дневник или персональный компьютер; как правило, речь идёт об объектах, хранящих информацию. Гипотеза рассматривает разум как охватывающий все уровни познания, включая физический.

Почему повторяющиеся ночные кошмары — это не поломка психики, а её работа?

Повторяющийся кошмар — один из самых изматывающих феноменов, с которыми сталкивается человек. Один и тот же сюжет, одни и те же образы, одно и то же ощущение беспомощности. Такие сны будто крадут жизнь. Иногда это длится годами.

Самое простое — назвать это поломкой. Что-то сломалось, что-то зациклилось, что-то не работает как надо — и хоть в этих установках появляется ощущение призрачного контроля. Ведь поломку можно пофиксить.

Нейробиология и психоанализ с таким бытовым взглядом на кошмар не согласны. Но по разным причинам — и именно в этом различии скрыто самое интересное.

Что происходит в мозге во время кошмара

Кошмар — это не просто неприятный сон. С нейробиологической точки зрения это специфическое состояние, при котором нарушается нормальная работа лимбико-префронтальной системы.

В норме во время REM-сна (от rapid eye movement — быстрые движения глаз; это фаза, в которой мозг наиболее активен, а глаза под закрытыми веками двигаются) эмоциональная регуляция обеспечивается взаимодействием префронтальных и лимбических сетей — в частности, миндалины, центра страха. При кошмаре этот баланс нарушается: миндалина гиперактивна, регуляторные механизмы не справляются. Система перегружается, и человек просыпается.

Исследование Луи-Филиппа Марки с коллегами (Marquis L.-P. et al., Frontiers in Neuroscience, 2021) показало неожиданное: мозг людей с частыми кошмарами работает иначе даже днём, когда они ни о чём плохом не думают. Не только во сне — а в состоянии покоя. Это говорит о том, что повторяющийся кошмар — не случайный сбой, а устойчивое состояние, которое живёт в мозге постоянно.

По умолчанию идея рекомендательных алгоритмов не вызывает у меня никакого энтузиазма — в соцсетях я всегда переключаюсь с алгоритимического фида на хронологический (зря я что ли на всех, кого фолловлю, подписывался?), в киносервисах меня не интересует теле-кино-слоп под вывеской «вам может понравиться» (может понравиться, а может и не понравиться — как с вероятностью встретить динозавра на улице). С музыкой, однако, ситуация иная: с тех пор, когда я впервые прочитал в 2018 году про статистику, что люди, в среднем, после 33 лет перестают слушать новую музыку — мысль об этом прочно засела в моей голове (мне было как раз 30). Почему-то идея окостенения моих музыкальных вкусов мне совершенно не понравилась. И, если я пришёл в Яндекс Музыку в 2022 из-за санкций, то остался — из-за рекомендаций: если про своё избранное в Youtube Music я могу практически про каждый трек сказать, когда и как я его услышал и добавил (в чём, конечно, тоже есть свой кайф), то в Яндекс Музыке за 4 года соотношение в избранном треков, которые я услышал где-то и добавил сам, и треков, услышанных и сохранённых из рекомендаций Яндекс Музыки сейчас практически сравнялось. Т.е. половина моего избранного в Яндекс Музыке — это заслуга «старой» Моей волны, у которой в 2026 появился новый, более мощный рекомендательный алгоритм.

Бывает, вы говорите «да», когда внутри «нет»? Молчите, когда хочется сказать «стоп»?

Новый релиз пси-словаря обновлен личными границами — как Firewall для нашей психики. Границы — это Access Control List (ACL), набор правил: кто, когда и на каких условиях имеет доступ к вашим ресурсам.

Когда границ нет, включаются защиты: отрицание («всё нормально»), избегание («я занят»), смещение (злость на близких вместо коллеги), изоляция аффекта (помню, но не чувствую), пассивная агрессия (саботаж вместо «нет»).

Использовать и демонстрировать границы — это не эгоизм. Это базовая конфигурация стабильной системы. Вы имеете право на «нет». На пространство. На правила.

Недавно правительство Швеции объявило о переходе от использования цифровых устройств в классах обратно к бумажным книгам. В качестве причины были названы опасения по поводу снижения оценок на экзаменах и увеличения времени, проводимого за экранами.

Обоснованы ли эти опасения? И что говорит наука о возможных последствиях чтения с цифровых устройств по сравнению с книгами?

Чтобы ответить на эти вопросы, стоит помнить: хотя чтение может показаться лёгкой задачей, это впечатление обманчиво. Чтение — пожалуй, самая сложная задача, которую нужно освоить; для овладения ею требуются годы формального образования и практики. В отличие от устной речи, это навык, к которому у нас нет биологической предрасположенности.

Доктрина теории игр, которая работала последние 75 лет, описывает достаточно строгие законы для существования сотрудничества и партнерства. Дескать, нужны специальные правила справедливости, механизм принуждения или генетические связи. Но в таком виде эволюция будет неизбежно поощрять эгоизм и толкать общество к краху. Однако, надежда есть.

Интересная статья Марлен Де Конинг на нидерландском интернет-ресурсе поднимает, на мой взгляд, один из новых ключевых вопросов современного бизнеса: как организовать контроль качества результатов и бизнес-процессов в условиях стремительного расширения использования ИИ.

Сегодня многие компании рассматривают сотрудников прежде всего как центр затрат. По мнению автора, это может стать одной из самых дорогостоящих ошибок руководителей.

Марлен Де Конинг, профессионально занимающаяся вопросами трансформации рынка труда, равноправия, генеративного ИИ и инноваций, считает, что главным фактором долгосрочной ценности компании являются не технологии, капитал или данные, а профессиональные навыки сотрудников. И это несмотря на то, с какой скоростью ИИ заменяет, дополняет и перестраивает работу организаций.

Основной угрозой качеству и эффективности бизнеса становится исчезновение «живого» эксперта — сотрудника, способного понимать, тестировать и корректировать результаты работы ИИ.

Здесь возникает фундаментальное противоречие. С одной стороны, руководители ожидают от ИИ роста продуктивности, инноваций и ускорения развития бизнеса. С другой — воспринимают персонал как растущие расходы на фонд оплаты труда, источник снижения эффективности и низкой загрузки.

 При этом исследование компании PwC, в котором приняли участие более 4 400 руководителей по всему миру, показывает: более половины генеральных директоров пока не видят отдачи от инвестиций в ИИ. И парадоксально, что именно эти организации одновременно рассматривают фонд оплаты труда сотрудников как основной источник неэффективных затраты.

Есть мнение, что парное программирование (далее — ПП) автоматически дает более качественный результат — код лучше, багов меньше. А вот на практике нередко получается наоборот — подход, который должен был бороться со злом, приводит к конфликтам, усталости и выгоранию. Кто виноват?

Оказывается, на эффективность парного программирования влияет не только скиллы участников процесса, но и их психологическая совместимость. 

В этой статье разберем, когда парное программирование действительно выигрывает у одиночного, как личностные черты и ротация влияют на процесс и результат, какие риски создает тандем из эксперта и новичка и меняет ли появление ИИ-ассистентов психологию парной работы. Поехали!

Сам я левша, и несмотря на попытки переучивания в садике, единственное что делаю правой рукой – держу ложку. В детстве при этом часто слышал, что левши «креативнее» или «мыслят как-то иначе», но не наблюдал какой-то особой разницы. Отсутствие телевизора, как мне кажется, сыграло куда большую роль. Удивляло другое: почему среди людей только 10% левши, в то время как среди животных соотношение 50/50? Новое исследование объясняет, как праворукость стала доминирующим фактором для нашего вида.

Дэвид Иглмен — нейробиолог, автор книги «Мозг. Ваша личная история», которая издана на русском, однажды устроил соревнование с десятилетним мальчиком Остином Набером — чемпионом мира по капстекингу среди детей (соревнование, кто быстрее соберёт и разберёт пирамидки из специальных пластиковых стаканчиков). Остин управился за пять секунд. Иглмен — за сорок три.

Сразу после этого Иглмен замерил активность мозга обоих — с помощью ЭЭГ, электродов на коже головы. Логично было бы предположить, что мозг чемпиона работает на повышенных оборотах — ведь такая скорость, такая точность. Но всё оказалось наоборот! Активность мозга Иглмена была высокой — мозг новичка бросал на незнакомую задачу все имеющиеся ресурсы. У Остина картина была ближе к состоянию покоя.

Для ученого это стало наглядным примером того, что происходит с мозгом, когда он перестаёт сталкиваться с незнакомым.

Победа, которая останавливает рост

Когда мы осваиваем что-то новое, мозг работает на износ: задействует префронтальную кору, теменную кору, мозжечок — все ресурсы брошены на решение незнакомой задачи. Но чем больше мы практикуемся, тем глубже навык уходит в структуру мозга — буквально прожигается в нейронных связях. И однажды он перестаёт требовать сознательного участия. Остин не думает о том, как складывать стаканчики. Его мозг просто делает это — тихо, экономно, на автопилоте.

Иглмен называет это встраиванием навыка в микроструктуру мозга. Мозг превращает когнитивную программу общего назначения в специализированное аппаратное обеспечение. Это и есть мастерство.

— To be is to do! — Socrates.
— To do is to be! — Jean-Paul Sartre.
— To be or not to be! — Shakespeare.
— Do be do be do! — Frank Sinatra.

В моей жизни был важный этап - участие в работе над мультфильмами. В этой статье - два взгляда на мультипликацию из двух моих профессий - из мультиндустрии и из психологии. 

В начале 2000-х я занимался видеорекламой и в этот период случился мой дебют в жанре анимации — сделал несколько роликов, перемещая в кадре объекты и простенькие персонажи в кадре. Это очень медитативный, завораживающий процесс, мне он невероятно понравился. Условия работы позволяли тщательно подойти и к движению, и характеру.

Так к мечте попасть в индустрию спецэффектов для кино добавилась ещё одна — мультики, делать мультики.

Каждый, кто в своей повседневной работе хотя бы эпизодически участвует в переговорах, сталкивался с многочисленными обучающими материалами, рекомендациями и тренингами по их эффективному ведению.

Нет ни одного пособия по переговорам, в котором не подчеркивалась бы критическая важность диагностических вопросов для выявления интересов противоположной стороны. Тем не менее исследование социального психолога Адама Галински показывает, что, по статистике, 93% участников переговоров не задают открытых диагностических вопросов, чтобы понять интересы другой стороны.

Иными словами, лишь около 7% людей действительно интересуются тем, чего хочет их оппонент, что он думает или почему ответил отказом. Между тем умение задавать правильные вопросы способно кардинально улучшить результаты переговоров.

Прежде всего необходимо принять: переговоры — это не борьба, а прежде всего коммуникационная дисциплина, имеющая свои правила и закономерности. Как и в любой другой дисциплине, опираясь на знания и навыки, можно значительно повышать эффективность свои результаты. Это помогает легче и увереннее решать проблемы, и создавать дополнительные ценности для всех участников.

Формирование переговорного мышления

Многие воспринимают переговоры как конфликтный процесс — противостояние, в котором необходимо победить, убедить собеседника сделать то, чего он не хочет, или заставить его изменить сложившийся порядок вещей. Такой подход называется конкурентным или позиционным торгом.

Однако гораздо более продуктивный путь — переговоры, основанные на интересах. Этот подход предполагает изучение потребностей сторон и поиск решений, которые позволяют учитывать приоритеты и предпочтения всех участников.

Голливуд обожает суперспособности. Не все из них связаны с плащами или космическими лучами. Некоторые носят когнитивный характер: это персонажи, способные запомнить всё. В кино и на телевидении зрители постоянно сталкиваются с героями, обладающими необыкновенным умом, которым достаточно одного взгляда на страницу, комнату или лицо, чтобы позже воспроизвести каждую деталь с хирургической точностью.

Это можно увидеть повсюду: в сериалах «Костюмы», «Шерлок» и «Девушка с татуировкой дракона». Даже в детской литературе есть пятиклассница Кэм Дженсен, которая активирует свою фотографическую память, произнося слово «Клик!» [а ещё Роберт Лэнгдон, персонаж Дэна Брауна / прим. перев.].

Совсем недавно такой персонаж появился и в телесериале «Питт», действие которого происходит в отделении неотложной помощи больницы. Когда цифровая доска пациентов внезапно отключилась, студентка-медик Джой Квон спасла ситуацию, без труда воспроизведя из памяти все утраченные детали — имена, палаты, врачей, состояния, показатели жизненных функций. Это захватывающий момент. Ставки высоки, воспоминания идеальны, и вывод ясен: у некоторых людей ум работает как камера с высоким разрешением.

Идея фотографической памяти проста и убедительна: опыт фиксируется объективно, сохраняется полностью и воспроизводится идеально. Увидел один раз — запомнил навсегда.

Есть только одна проблема. Нет никаких научных доказательств существования фотографической памяти.

Будем честны: несмотря на невинно избиенных роботов Boston Dynamics, робособак с индийским акцентом, патрулирующих под покровом ночи улицы Сан-Франциско, и успехи серии Neo в загрузке посудомоек, Китай обошел США по части роботов. Пока масс-маркетный Unitree G1 распугивает свиней в Польше, другие модели занимаются серьезными вещами. Так, только в 2024 году в самом Китае было установлено 295 000 промышленных роботов — это больше, чем в любой другой стране. 

И вот теперь что-то похожее на тихий китайский захват происходит и с областью нейроинтерфейсов. 

Живая реклама Neuralink — Нолан Арбо, появляющийся в эфире то у Джо Рогана, то у Мистера Биста, — 1 из 21 пациента, которым с 2024 года установили девайс. Тогда как никому не известный по эту сторону планеты имплант NeuroXess вживили уже 54 людям, причем почти всем — за 2025 год.

К концу 2025-го Поднебесная издала документ, в котором без обиняков заявила, что собирается к 2030-му достичь в отрасли интерфейсов «мозг-компьютер» (BCI) мирового господства. Западный мир был изрядно удивлен, узнав, что кроме интерфейсов для виляния фурри-хвостами в Китае есть полноценные исследования в области BCI — более того, их уже свыше 10. Пациенты, которым были имплантированы кортикальные BCI-массивы, управляли приложениями, играли в шахматы, а мужчина, потерявший все четыре конечности из-за удара током, гонял в машинки.

Да, Китай начал позже, чем США (1990-е против 1970-х), но и движется он быстрее. Как резонно отметил профессор нейробиологии, содиректор Центра нейроинженерии при Джорджтаунском университете Макс Ризенхубер: «Мы знаем, что Китай силен в преобразовании фундаментальных исследований в практическое применение и коммерциализацию. Мы видели это в других отраслях, таких как фотовольтаика и электромобили. Для BCI-интерфейсов это будет иметь решающее значение».

В детстве и во время учебы нас учат, что на каждый вопрос существует правильный ответ, а у каждой задачи — правильное решение. Этот ответ нужно знать и уметь отстаивать. Если нам отказывают в принятии решения, в правильности которого мы уверены, мы удваиваем усилия и продолжаем доказывать свою правоту.

Однако такой поведенческий шаблон создает проблему, когда возникает необходимость вести переговоры. От него приходится постепенно отучиваться.

Переговоры строятся на отношениях. Когда вы сталкиваетесь с сопротивлением, цель состоит в том, чтобы расширить возможности, а не свести всё к унылому компромиссу. Чтобы находить новые решения и возможности, необходимо безупречное умение слушать.

Слушание удовлетворяет базовую человеческую потребность — быть услышанным и понятым. Оно также помогает формировать эмпатию. Один из важных переговорных навыков — умение считывать язык тела: понимать не только то, что сказано словами, но и то, что остается между строк, и использовать это для продвижения переговоров в нужном направлении.

В литературе, в основном иностранной, посвященной навыкам ведения переговоров, обычно выделяют три базовых навыка слушания.

Навешивание ярлыков (labeling)

В русском переводе термин звучит не слишком удачно. Его суть заключается в том, чтобы пересказать тезис собеседника своими словами, фиксируя первые «точки согласия».

Например, заказчик говорит:

«Вы должны в кратчайшие сроки обеспечивать подачу транспорта на погрузку».

Ваш комментарий может звучать так:

«Для вас критично, чтобы фуры прибывали максимально быстро после размещения заказа».

До последнего момента я складировал все свои мысли и знания по своей выработанной за годы методике. Пока я не понял, что теряю некоторую часть своих идей, потому что нерационально раскидывал их по папкам, к которым не имел потом постоянного доступа.

У меня было несколько видов таких идей/мыслей — Текстовые (для себя я их называю Тасками) и Медиа-идеи (в основном — это скриншоты, но также это сохраненные картинки, видео, PDF и аудио).

Расскажу, как их группировал, как работал с ними и как использовал все эти идеи в своей финальной системе, которая очень сильно облегчила мою работу и даже больше - я стал ею пользоваться на постоянной основе для всего.

Когда мне говорят: «я просто умею работать в условиях многозадачности, такой вот я молодец», а действительности я почти всегда слышу: «у меня настолько зашкаливает тревога, я так привык жить с ней вместе, что уже считаю это частью своей личности».

И тут речь не идет про слабость или плохие навыки тайм‑менеджмента.

Часто многозадачность — это просто навык справляться с внутренним напряжением.

Человек берёт всё больше задач, постоянно переключается, отвечает сразу в пяти чатах (а зачастую не только в рабочих, но и детских, домовых и прочее), держит в голове десятки процессов.

И в определенный момент закономерно начинает ощущать странное состояние: весь день что‑то делал, но как будто ничего не сделал.

Я более 17 лет проработала в международных компаниях и долго считала такое состояние нормой для высокоэффективных сотрудников. Пока не поняла, что мозг, вообще‑то, работает иначе.

Буквально лет 20 назад мир охватил нарратив, дескать мы используем только 10% своего мозга. И фильмы «Люси», «Области Тьмы» и даже «Ученик Чародея» активно использовали этот баг интерпретации. Но, точно также, существует мнение, что огромная часть нашей ДНК – это мусор, накопившийся как атавизм за годы эволюции. Что ж, новое исследование показывает, что часть этой «мусорной ДНК» буквально затащила наш мозг на вершину эволюции. И нас вместе с ним.